«Иванов» – пьеса А. П. Чехова, написанная в 1887 году. Первый вариант пьесы был с подзаголовком «Комедия в 4-х действиях и 5 картинах». Уже в раннем драматическом опыте А.П. Чехов осознавал, что «трагедия души человеческой» неизбежно превращается в комедию. И если Обломов для читателей остался «золотым сердцем» даже после ухода их жизни. Он умер во сне, собственно в том сне жизни, в котором пребывал на протяжении всего романа. Герой И.А. Гончарова – не карикатурный лентяй, не символ апатии, а человек удивительной внутренней честности. В его бездействии выражена не слабость, а выбор. Идея «уж лучше ничего не делать, чем действовать лицемерно, неискренне» стала лейтмотивом образа. Он словно отказывается участвовать в суете мира не из бессилия, а из нежелания предать себя.
Чехов – предтеча экзистенциализма. Его герои живут за десятилетия до Сартра, но уже сталкиваются с теми же вопросами: Кто я? Зачем я живу? Что значит быть подлинным?
Связь между постановкой «Иванова» в СТИ (Студия театрального искусства) и романом Жан-Поля Сартра «Слова» может показаться неочевидной на первый взгляд: перед нами – драма Антона Чехова о разочарованном человеке. Однако при пристальном анализе можно выявить глубинные философские и экзистенциальные параллели, которые делают такую связь не только возможной, но и плодотворной для интерпретации.
Рассмотрим эту связь через призму темы самосознания, кризиса идентичности, роли языка и авторской рефлексии – ключевых для обоих произведений.
«Слова» (1963) – это философское испытание: Сартр пытается понять, как человек стал собой, каким образом язык, чтение и воображение сформировали его «я».
Кризис наступает, когда человек понимает: его вымысел стал ложью, а язык – инструментом самообмана. Настоящая свобода приходит через признание этой лжи и переход от «воображения» к «действию» – от слова к поступку оказывается невозможным.
Вот именно эту особенность и показывает режиссер спектакля С. Женовач «Чеховъ. Ивановъ. Слова. Слова. Слова». В самом названии новой версии «Иванова» уже просматривается отсылка к Сартру.
Пьеса Чехова (1887) рассказывает о Николае Иванове. Он был полон идеалов, энергии, веры в себя. Теперь он чувствует себя пустым, усталым, ненужным.
«У меня нет веры… нет желания действовать… я не верю ни в себя, ни в других» – это крик экзистенциального отчаяния.
Это не просто депрессия – это криз идентичности: человек, который не знает, кто он теперь, когда старые идеалы умерли, а новые ещё не родились.
Слово — инструмент создания ложного «я», обещания, речи, оправдания, которые не приводят к действию. Как невозможно было преображение Обломова, только иллюзия живой жизни на время пробудила героя ото сна.
Иванов – это человек, который остался в ловушке слова, не смог перейти к действию, и теперь погибает в этом вакууме. Именно поэтому герой в спектакле ничего не говорит, просто лежит на диване. Это прием помогает зрителю увидеть в Иванове не столько «жертву обстоятельств», а философскую фигуру – человека, попавшего в ловушку сознания.
Женовач делает постановку не исторической реконструкцией, а современным размышлением о человеческой природе.
В пьесах Антона Чехова почти всё действие происходит на словах. Однако художественный руководитель Студии театрального искусства Сергей Женовач пошел другим путем и почти лишил речи главного героя в своей новой постановке. В центре сцены – застеленная кушетка. Позади нее симметрично располагаются две алые двери. Между ними – белоснежная печь. В СТИ любят говорить со зрителем через пространство, поэтому диван очень быстро перестает быть мебелью и становится чем-то средним между больничной койкой и гробом. На нем лежит Иванов, лежит долго, почти неподвижно, изредка переворачиваясь с одного бока на другой. И молчит полтора часа.
Такая интерпретация превращает чеховскую пьесу в экзистенциальное испытание – актуальное для любого поколения, сталкивающегося с кризисом смысла.
У Обломова диван – место бегства от действительности, материальное воплощение апатии, безволия, неспособности к активной деятельности, мечтательности и ухода от реальной жизни. Он становится ядром системы, направленной на отказ от деятельности. С одной стороны, диван дарит Обломову ощущение защищённости, покоя и уюта, позволяя ему бежать от суеты внешнего мира. С другой, – он становится его тюрьмой, оковами, которые привязывают к бездействию, лишают воли к жизни и в конечном итоге приводят к гибели.
Во время сна и Иванов мог выглядеть пристыженным, смелым, равнодушным и еще много вариантов. Кто-то, наверное, увидит в этом действии обычную русскую лень, кто-то пустоту, кто-то – попытку уйти во внутреннюю эмиграцию, кто-то – равнодушие. Однозначного объяснения сна Иванова нет. Женовач ловко жонглирует решительно всеми качествами.
Не случайно этот спектакль идет в театре ранней весной, когда сама жизнь очаровывает пробуждением. Именно весной все особенности такой трактовки чеховского героя открываются зрителю с особой силой.
С тяжелою головой, с ленивою душой, утомленный, надорванный, надломленный, без веры, без любви, без цели, как тень, слоняюсь я среди людей и не знаю: кто я, зачем живу, чего хочу? И мне уже кажется, что любовь — вздор, ласки приторны, что в труде нет смысла, что песня и горячие речи пошлы и стары. И всюду я вношу с собою тоску, холодную скуку, недовольство, отвращение к жизни... Погиб безвозвратно! Перед тобою стоит человек, в тридцать пять лет уже утомленный, разочарованный, раздавленный своими ничтожными подвигами; он сгорает от стыда, издевается над своею слабостью... ..(монолог Иванова в 4 акте)
Эти же слова мог сказать и Обломов, он тоже «сгорает от стыда, издевается над своею слабостью». У героев и возраст критический – в русской литературе это время нести ответственность за свои поступки. Герой испытывает неопределённое чувство вины, хотя не всегда чётко понимает, в чём именно его вина.
С. Женовач так объясняет свою задачу режиссера:
— В пьесе у Антона Павловича Иванов отвечает каждому. Мы решили, что будет интереснее, мощнее, если он будет молчать, а в конце ответит и себе, и всем.
В конце спектакля Иванов пробуждается. Садится на постели и произносит финальный монолог, слова к которому, видимо, долго копил в своей немоте. «Ничего я не жду, ничего не жаль, душа дрожит от страха», – говорит человек усталых истрепанных страстей, объевшийся бессмыслия и взвывший от него. Мрачное, почти холодное признание делает тот, кто явно чувствовать умел, но более не может и даже не желает. Фатально и непоправимо разъехалась душа. Надорвалась так, что не только «радости нет», но нет на нее и надежды. Драма, сыгранная едва ли не как шутка, оборачивается трагической историей, где гибель человека приближают слова, слова, слова.
Ирина Мурзак
филолог, литературовед, театровед, доцент Департамента СКД и Сценических искусств, руководитель программы "Театральное искусство, медиакоммуникации в креативных индустриях" ИКИ МГПУ