— Дача теперь на маме, — объявил Борис и бросил на стол связку ключей. — Я так решил. Переоформил, дарственную подписали ещё в среду.
Лена медленно отложила нож, которым чистила картошку.
— Когда успел? И почему я узнаю об этом постфактум?
— А чего тебя спрашивать? — Борис пожал плечами и полез в холодильник. — Дача — это наше, семейное. Пусть на маме будет. Ей спокойнее. Да и надёжнее так.
«Надёжнее». Лена знала, что значит это слово в устах мужа. На случай развода. Чтобы ей, Лене, если что — не досталось ничего. Эту дачу они с Борисом покупали вместе, восемь лет назад, вкладывали оба. А он взял и тихо переписал её на свою мать. Не посоветовавшись. Поставив перед фактом, как пустое место.
— Боря, — спокойно сказала Лена. — Мы эту дачу вдвоём покупали. Это и моё тоже.
— Было ваше, стало мамино, — отрезал он. — Что ты как маленькая. Мама не чужой человек. Это всё в семье остаётся.
В семье. Только семья у Бориса всегда была одна — он и его мама. А Лена — так, приложение. Жена, которая должна всё понимать и со всем соглашаться.
Так было всегда. Алевтина Григорьевна решала, где им отдыхать, какие обои клеить, когда заводить детей. Борис ей не перечил никогда. Мамино слово было законом, а Ленино — пожеланием, которое можно учесть, а можно и нет. Чаще «нет».
Лена давно к этому притерпелась. Притерпелась даже к большему.
Семь лет назад у Бориса была другая женщина. Лена тогда всё узнала, был тяжёлый разговор, были слёзы. Борис каялся, клялся, что бес попутал, что любит только её. И Лена простила. Осталась. Решила, что семья дороже, что люди ошибаются. Ту измену она простила и почти забыла.
А вот это простить уже не смогла.
Потому что то была слабость. А это — выбор. Холодный, расчётливый выбор: поставить мать выше жены, переписать общее имущество за её спиной и при этом смотреть на неё как на досадную помеху.
И Лена приняла решение. Молча, как она всё в последнее время делала.
Она не стала скандалить из-за дачи. Не побежала к юристам оспаривать дарственную, не закатила истерику. Она поступила иначе — спокойно, по-своему. И это «своё» удивило Бориса так, что он надолго лишился дара речи. Только удивился он слишком поздно.
Через неделю Лена положила перед мужем документы.
— Что это? — нахмурился Борис.
— Заявление на развод, — сказала Лена. — Я подала.
Борис рассмеялся.
— Из-за дачи, что ли? Да брось, не выдумывай. Помиримся. Куда ты денешься.
— Никуда не денусь, — согласилась Лена. — Я-то как раз остаюсь. А вот тебе придётся переехать.
— Куда это мне переехать? — Борис всё ещё ухмылялся, ничего не понимая.
— К маме. Или на дачу — она же теперь мамина, ты сам так решил.
— Лен, ты чего несёшь? Это наша квартира!
И вот тут Лена сказала то самое, отчего ухмылка с лица мужа сползла окончательно.
— Эта квартира — моя, Боря.
В кухне стало тихо.
— Ты, наверное, забыл, — продолжала Лена ровно. — Квартиру мы покупали на деньги, что мне остались от родителей. Оформляли на меня. Ты тогда сам говорил: «Да какая разница, на кого, мы же семья». Вот и оказалась разница. Квартира записана на меня. Полностью. И при разводе она останется мне.
Борис побледнел.
— Но… но это нечестно! Я тут живу! Это и мой дом!
— Это было твоим домом, пока мы были семьёй, — сказала Лена. — А семью ты сам разменял. Сначала на ту женщину. Потом — каждый раз, выбирая маму вместо меня. А на этой неделе — на дачу, которую отдал ей за моей спиной. Вот и живи теперь там, где твоё. У мамы. На даче.
— А дача… — Борис вдруг сообразил. — Дачу-то я маме отписал! Я остаюсь без квартиры и без дачи?!
— Получается, так, — кивнула Лена. — Ты так решил. Я тоже кое-что решила. Просто моё решение оказалось весомее.
Борис заметался. Заговорил, что погорячился, что дачу можно вернуть, что он всё переиграет. Но переиграть было поздно. Дарственную на мать он подписал сам, добровольно, и теперь дача принадлежала Алевтине Григорьевне — а та, узнав, что сын разводится, отдавать «своё» обратно вовсе не торопилась. Где только была его голова, когда он расписывался, думала Лена. Сам себя перехитрил.
— Лен, ну прости меня, — Борис вдруг сменил тон на просительный. — Я дурак. Давай начнём заново. Я с мамой поговорю, я всё исправлю.
— Я тебя простила, Боря, — спокойно сказала Лена. — Ещё семь лет назад. И сейчас прощаю — зла на тебя нет. Но прощение и совместная жизнь — это разные вещи. Живи как знаешь. Только не здесь.
Развод оформили быстро. Делить, по сути, было нечего: квартира — Ленина по документам, дачу Борис собственными руками отдал матери. Он остался с тем, что выбрал сам, — с мамой и с дачей. А Лена осталась в своей квартире.
Алевтина Григорьевна, кстати, сыну не слишком обрадовалась. Одно дело — владеть дачей на бумаге, и совсем другое — жить с взрослым разведённым сыном под одной крышей. Так что Борис довольно скоро понял, во что обошлась ему его самоуверенность.
Прошло несколько месяцев.
Был тихий субботний вечер. Лена сидела в своей квартире — теперь уже точно своей, без оговорок — и пила чай у окна. Никто не объявлял ей о решениях, принятых за её спиной. Никто не ставил маму выше неё. Впервые за двенадцать лет в доме было спокойно так, что слышно было, как тикают часы.
На подоконнике стоял новый цветок в горшке — герань, которую Лена купила себе просто потому, что захотелось. Борис такие «глупости» всегда высмеивал.
За окном начинался дождь, мелкий и тёплый. Где-то на другом конце города Борис, должно быть, ехал на ту самую дачу — единственное, что у него теперь осталось. Дачу, ради которой он, сам того не желая, отдал всё остальное.
Лена сделала глоток чая и поправила листок у герани.
Поздновато он это понял. Но это была уже не её забота.
ВОПРОС К ЧИТАТЕЛЯМ
Как вы думаете: есть ли поступок, после которого вы бы уже не простили человека — даже если однажды простили ему измену?