Алевтина Сергеевна стояла на междугородней автостанции и смотрела на старенький «ПАЗик», который должен был увезти её за четыреста километров от города. Автобус был битком набит дачниками и старушками с тележками. Место Алевтины было у окна, и она уже мысленно устроилась там, подстелив под спину свёрнутую кофту — радикулит давал о себе знать в дождь.
До отправления оставалось пятнадцать минут. Она купила в ларьке бутылку воды и пирожок с ливером — скромный дорожный паёк. На ней был лёгкий плащ, ещё советский, но сохранившийся идеально, и новая косынка в горошек, купленная в «Фикс-Прайсе» специально для этой поездки.
Она ехала в Плёс. Всего на три дня. Смешной срок, казалось бы, но для неё это было сравни путешествию вокруг света. За сорок пять лет работы на ткацкой фабрике она не видела ничего, кроме грохота станков и серых стен цеха. Потом — двадцать лет заботы о муже, который после инсульта лежал пластом, не разговаривал и требовал постоянного ухода. Потом — десять лет одинокого вдовства в «двушке» на окраине Иваново. Теперь ей было семьдесят два, и она решила: если не сейчас, то никогда.
И вот, когда она уже взялась за поручень, чтобы подняться в автобус, за спиной раздался истошный крик:
— Мама! Мама, стой!
К ней через толпу, расталкивая людей хозяйственной сумкой, бежала старшая дочь Людмила. Следом, чуть поодаль, вышагивал её муж Виктор — мужчина лет пятидесяти, с брюшком и в растянутой футболке с надписью «Крым наш».
— Мама, слава богу, успели! — запыхавшись, выпалила Людмила. — Ты куда собралась?
Алевтина Сергеевна нахмурилась. Она не говорила дочери о поездке. Специально. Потому что знала: начнутся звонки, уговоры, просьбы и манипуляции.
— Люда, я еду в Плёс. На три дня. Отдохнуть. Дышать Волгой. Писать этюды, — спокойно ответила она, поправив ремешок этюдника, который висел у неё на плече.
Последние годы Алевтина увлеклась живописью. Ходила в бесплатный кружок при ДК, научилась рисовать акварелью. Говорили, у неё талант — особенно выходили закаты и туманы. Это было единственное, что скрашивало одиночество.
— Какие этюды, мама? — запричитала Людмила, хватая мать за рукав. — У нас ЧП! Серьёзное! Виктор вчера разбил машину. Ты же знаешь, он взял кредит на «Солярис». Мы должны были ехать на ней в отпуск, а теперь она всмятку. Слава богу, сам цел, но КАСКО нет. Экономили. Теперь нам нужно отдавать кредит за груду металла.
Алевтина Сергеевна перевела взгляд на Виктора. Тот стоял и ковырял носком ботинка асфальт, всем своим видом показывая, что это бабские разговоры.
— Я тебе сочувствую, Люда, — сказала мать. — Но я-то чем могу помочь? Я пенсионерка.
— Мама! — дочь понизила голос, становясь почти интимной. — У тебя же есть заначка на похороны. Ты мне сама говорила, что откладываешь понемногу. Дай нам двести тысяч. Прямо сейчас. Мы перекроем кредит, найдём машину попроще, и я тебе всё верну.
Внутри у Алевтины Сергеевны что-то оборвалось. Она действительно копила «похоронные» деньги. С каждой пенсии откладывала по тысяче-две в конверт, который лежал в коробке из-под конфет на антресолях. Она хотела купить себе нормальный гроб, оплатить музыку, поминки, поставить памятник из хорошего камня. Ей было стыдно, что дети могут потратиться на её погребение, а у самих вечно нет денег. И эта «гробовая» кубышка была её неприкосновенным запасом.
— Люда, — она высвободила руку, — я не дам тебе эти деньги. Это мои похоронные. Я их копила, отказывая себе в молоке и фруктах.
— Мам, ну какие похороны?! — взвизгнула Людмила. — Ты у нас ещё огого! Тебе сто лет жить! А мы сейчас по миру пойдём! У нас внуки, их в школу собирать надо! Ты эгоистка!
Подошёл Виктор. Он кашлянул в кулак и заговорил менторским тоном, каким обычно разговаривают с неразумными детьми:
— Алевтина Сергеевна, вы поймите простую экономику. Вы живёте одна в двухкомнатной квартире. У вас вторая комната пустует. Мы с Людмилой и пацанами ютятся в «трёшке» вчетвером, но у нас ещё и моя мать болеет. Вы же пожилой человек, вам одной много ли надо? А мы — семья. Я предлагаю: вы продаёте свою квартиру, мы продаём свою, добавляем материнский капитал и покупаем большой дом за городом. Вам — отдельную комнату с тёплым полом, будете внуков нянчить. И деньги на похороны вам не нужны будут, мы вас сами похороним, честь по чести.
Алевтина Сергеевна слушала этот бред и чувствовала, как к горлу подступает горечь. Внуки. Дом за городом. Тёплый пол. Она уже видела, как превратится в бесплатную домработницу в «отдельной комнате», из которой не будет выходить сутками, потому что невестка или зять скажут: «Мама, зачем тебе на улицу, холодно, сиди смотри телевизор».
— Вить, — впервые за много лет она назвала зятя по-простому, без отчества, — я тридцать лет просыпалась в пять утра на гудок. Я у станка оглохла на левое ухо. Я выносила горшки за парализованным мужем, пока ты с друзьями на рыбалку ездил. Я вас обоих выучила в институте на заочном. Когда у Людки мастит был после родов, я первую внучку полгода на руках таскала, потому что вы «очень уставали на работе». Я свой материнский капитал уже получила. Это вы. Всё. С меня хватит.
Людмила открыла рот от неожиданности. Мать всегда была «удобной». Всегда говорила «да». Всегда сидела с детьми, отдавала последние крохи, никогда не жаловалась.
— Ты нас бросаешь? — упавшим голосом спросила дочь. — Вот так просто берёшь и уезжаешь? А если мне завтра на работу, с кем дети?
— Тебе сорок восемь лет, Людмила. Твоему младшему сыну одиннадцать. Он в состоянии разогреть себе макароны. А со старшей, шестнадцатилетней, вообще проблем быть не должно. Она уже рожать может по возрасту, а ты её в няньки записываешь, — отчеканила Алевтина Сергеевна.
К ним подошла водитель автобуса — грузная женщина в синей форме.
— Садитесь, бабуль, а то отправляемся, — сказала она. — Или остаётесь?
— Я еду! — громко сказала Алевтина Сергеевна и взялась за поручень.
И тут Людмила сделала последнюю, отчаянную попытку. Она рухнула на колени прямо на грязный перрон, схватила мать за подол плаща и заголосила на всю автостанцию, как плакальщица на похоронах:
— Люди добрые, посмотрите! Родная мать бросает детей в беде! У неё деньги есть, а она на внуков не даёт! Хочет одна гулять, а мы с голоду подыхай!
Вокруг начали собираться зеваки. Какая-то сердобольная тётка с баулом уже покачала головой и сказала Виктору: «Что ж вы мамку-то не бережёте, ишь разъездилась».
Алевтина Сергеевна стояла как статуя. Ей было стыдно — до дрожи, до красных пятен на шее. Она прожила жизнь приличного человека, никогда не скандалила с соседями, не выносила сор из избы. А сейчас она оказалась в центре уличного спектакля.
Но ещё ей было горько. Горько от того, что дочь не спросила: «Мам, как у тебя давление?», «Мам, взяла ли ты таблетки?», «Мам, а куда ты вообще едешь, тебе удобно ли будет?». Только «дай», «продай», «посиди».
Она наклонилась к уху дочери и прошептала так тихо, чтобы слышала только Людмила:
— Встань, позорница. Если ты сейчас не прекратишь, я напишу завещание на дом престарелых. И поверь, я это сделаю. Я ещё в своём уме.
Людмила ослабла. Руки её разжались. Она не ожидала такой стали в голосе матери.
Алевтина Сергеевна поднялась по ступеням в автобус. Виктор что-то орал с перрона про «старую ведьму» и про то, что «ты ещё приползёшь на коленях», но она уже не слушала. Она нашла своё место, села, достала из сумки маленькую подушечку для спины и закрыла глаза.
Автобус тронулся. За окном проплыла вывеска «Шаурма 24 часа», потом серые панельки, потом гаражный кооператив.
Её трясло. Не от холода, а от пережитого. Она достала старенький кнопочный телефон и набрала номер младшей дочери, Светы. Света жила в Москве, работала медсестрой в частной клинике и была единственным человеком, который понимал мать.
— Светик, это я, — сказала она в трубку. — Я тут уехала.
— Мам, ты молодец! — раздался бодрый голос Светы. — А мне Людка уже звонила, я её послала. Я ей сказала: «Вы с мужиком своим за свою жизнь сами отвечаете, а мать не трогайте».
— Она на перроне на колени упала, — тихо пожаловалась мать.
— Пусть лучше на коленях стоит перед банком, чтобы реструктуризацию оформили, а не перед тобой, — жёстко ответила Света. — Мам, ты главное — отдохни. Купи себе что-нибудь красивое. И телефон отключи. А этим я сама перезвоню и объясню популярно, что если они к тебе ещё раз с деньгами полезут, я на них заявление в прокуратуру напишу за психологическое насилие над пенсионеркой.
Алевтина Сергеевна улыбнулась. У неё отлегло от сердца.
Автобус тем временем выехал на трассу. Мелькали берёзы, поля, церквушка вдалеке.
Она смотрела в окно и думала о том, что жизнь, оказывается, не закончилась. Она только начинается. Прямо здесь, в этом тряском автобусе, который везёт её навстречу Волге.
В Плёс она приехала уже затемно. Поселилась в крошечном гостевом доме, где пахло деревом и пирогами. Утром, проснувшись ни свет ни заря, она вышла на высокий берег, расставила этюдник и замерла.
Перед ней расстилалась Волга. Широкая, спокойная, величественная. Внизу стелился туман. Солнце только-только вставало, окрашивая воду в розовый и золотой.
Она взяла кисть. Сначала рука дрожала, но потом пошла увереннее. Мазок, ещё мазок.
Она рисовала свободу.
В обед пришла смс от Людмилы: «Я все поняла, мам. Извини. Витьку я выгнала. Ты была права».
Алевтина Сергеевна прочитала и ничего не ответила. Не потому что не простила. А потому что у неё сох акварельный слой, и нужно было успеть нанести лессировку, пока небо на бумаге не потеряло утреннюю прозрачность.
Она отложила телефон в сторону. Теперь у неё было дело поважнее, чем чужие долги.
