Последний разговор с Максимом оставил в душе Полины горький осадок. Слова о её отце, о его состоянии, словно впились в сознание, вытесняя все остальные мысли. Она несколько раз позвонила Алевтине, соседке отца, но не дозвонилась - она не брала.
И наконец-то, когда Полина уже чего только не передумала, Алевтина перезвонила.
Голос её, обычно бодрый и жизнерадостный, звучал тревожно,
- Поля, что-то твой отец совсем плох, мне сегодня вообще показалось, что он заговаривается, - начала она, и сердце Полины сжалось от плохого предчувствия.
- Я ему про тебя говорю, что мол, хоть раз бы сам Полине позвонил, дочка же волнуется.
А он мне,
- Манит меня Лизавета, понимаешь? Давно манит, пора мне к ней, правильно говоришь...
Полина слушала, не в силах произнести ни слова. Это ведь он про маму говорил, гнёт своё и слушать ничего не хочет.
- Я ему опять - причём тут Лиза, к дочке тебе надо ехать, ждёт она тебя! А он мне - Лизавета меня ждёт, ты меня не путай, я лучше знаю...
В голосе Алевтины слышалось отчаяние, и она добавила,
- Я тебя, Полина, пугать не хотела, сама решай, как быть, может и обойдётся, он ведь у тебя ещё мужчина не старый. А может и нет, говорят от тоски человек легко угаснуть может, и ничего не сделать...
- Да, я всё поняла, - Полина положила трубку, чувствуя, как по щекам текут слёзы.
Алевтина - давняя соседка родителей, хоть и моложе отца, да она одна всегда жила. И был момент, когда Полине показалось, что отец смирился с тем, что мамы нет. Он и сам к Алевтине заходил, если что надо было - помогал. А она в благодарность ему борщи варила, и вроде они друг друга поддерживали, всё не одни.
Но выходит зря надеялась...
Она пересказала Максиму слова Алевтины, и муж, выслушав её, без колебаний сказал,
- Ехать надо, потом сама себе не простишь, если что...
Решение было принято мгновенно.
Посёлок, где жил папа, был примерно в четырёх часах езды, и ребята решили ехать на следующее утро. На этот раз они не повезут никаких гостинцев, не будет никаких долгих сборов, как обычно было, когда они ездили к её отцу. Возьмут только самое необходимое, надо же наконец-то разобраться, хватит его слушать.
Они должны были быть там как можно скорее, чтобы попытаться достучаться до упрямого Романа Григорьевича, и забрать его к себе, если не поздно.
Полина знала, как тяжело его переубедить, когда он что-то решил. Она ведь уже не раз пыталась...
- Папа, ну что ты себя заживо хоронишь, ведь маму не вернёшь, а ты у меня один остался, - говорила она ему, когда навещала.
А он лишь отводил взгляд и отвечал, - Дочка, у тебя своя жизнь, а мне и так хорошо...
Но сейчас "хорошо" было лишь иллюзией. И Полина знала, что ей нужно найти слова, которые смогут пробить эту стену отчаяния, которую он воздвиг вокруг себя. Слова, которые напомнят ему, что жизнь продолжается, что есть люди, которые его любят, которые ждут.
Слова, которые вернут его к реальности...
Полина и Максим выехали чуть свет, и к полудню они уже были в посёлке.
Сердце её сжималось от тревоги. Отец на звонок дверь сразу не открыл, и она опять испугалась, стала звонить соседке. Алевтина, женщина резкая на словечки, но душой добрая, вышла из своей квартиры и стукнула кулаком в дверь квартиры отца,
- Роман, не ду_ри, что не узнаёшь никого, дочка к тебе приехала. Ишь, на весь белый свет он обиделся!
Дверь наконец-то со скрипом отворилась. Отец прикинулся, что сразу не понял, кто пришел, потому и не открывал.
Он похудел с того раза, когда они виделись, и выглядел старым. Мешки под глазами, одежда ветхая. Пузырями на коленках треники висят.
- Дочка, ты? А я и не понял, - пробормотал он, глядя на Полину с какой-то странной смесью удивления и вины.
- Ты чего это, Роман, опять так вырядился, будто носить тебе нечего? - напустилась на него Алевтина, не упуская случая поддеть соседа.
Отец жалобно как-то на Полину взглянул, словно помощи просил впервые в жизни. И от этого взгляда у неё аж сердце зашлось, голова закружилась, в глазах потемнело. Она даже не поняла, как сама в квартире оказалась, похоже, Максим её подхватил, и на кресло усадил, и звал,
- Полиночка, очнись, что с тобой?
- Да всё нормально, просто в машине устала, душно как-то стало, - прошептала Полина, пытаясь собраться с силами.
Она ещё была вся бледная, но вдруг налетевшая дурнота уже почти прошла.
А вот Максим, напротив, неожиданно громко возмутился,
- Что же вы, Роман Григорьевич, дочку не жалеете? Она волнуется, почти не спала, говорит - папе плохо, надо ехать! А ведь Полина беременна, вам сказать не успели, да и как скажешь, вы же общаться не хотите! У нашего сына, похоже, ни деда, ни бабушки не будет. Моя мать собой всю жизнь занята, отец вообще неизвестно где, я его и не помню. Хорошо, хоть дядя Марик позаботился, дом мне оставил, а не то вообще не знали бы, как нам жить. А вы тут, Роман Григорьевич, только о себе и думаете!
Отец удивлённо посмотрел то на Полину, то на Максима. Его глаза расширились.
- Какой внук? У меня что, внук будет? Наш с Лизой внук?
- Ну да, пап, а что тут странного, жизнь ведь продолжается, - пожала плечами устало Полина. У неё сил не было снова отца уговаривать. Вроде он не так и плох оказался, а это главное.
Но Максим решил дожать ситуацию.
- Так что, Роман Григорьевич, вы с нами поедете? Нам ваша помощь нужна, а нашему ребёнку - близкие любящие люди. Или вам всё равно?
Отец растерянно взглянул на Полину, потом на Максима и Алевтину. В его глазах мелькнуло что-то похожее на решимость.
- Да, я поеду, помогите вещи кое какие собрать…
Вещи собрали быстро, пока папа не передумал. Новые футболки и брюки, что Полина привозила, так и лежали прямо с бирками в комоде. Максим покидал всё в большую сумку.
- На первое время хватит, а потом купим или сюда заедем, документы главное взяли?
- Взял, - кивнул отец
Алевтина сиротливо стояла на пороге, не зная, что и сказать. Потом лишь глаза промокнула.
- Прощай, Рома, я за квартирой присмотрю, не переживай.
Максим, Полина и Роман Григорьевич спустились, вышли из подъезда, не мешкая сели в машину, и поехали обратно, в свою глухую, закрытую от всех, и такую непростую деревню…
Полина всю дорогу поглядывала на отца.
Его лицо, обычно скрытое маской отстраненности, сейчас светилось непривычной радостью. Годы, проведенные им в добровольном отшельничестве, казались Полине вечностью, наполненной тишиной и какой-то необъяснимой печалью. Но новость о внуке, словно яркий луч, пробилась сквозь тучи, развеяв мрак. Глаза Романа Григорьевича сияли, и в них не было и следа той "сумасшедшенки", которую Полина иногда с тревогой замечала раньше.
- Внук будет! Так это же будет продолжение нашего рода, и моё, и Лизочки! - повторял он, и в его голосе звучала такая искренность, что у Полины наворачивались слезы.
- Поля, дочка, ты прости меня, ты выросла, ушла, а я - старый эгоист, прости, - эти слова, сказанные с такой болью и раскаянием, словно снимали с него груз прожитых лет. Он помолодел на глазах, и Полина впервые за долгое время почувствовала, что отец снова стал ей близок...
Тем временем, Инга Сергеевна, хоть и не была Полине родной матерью, переживала за нее с материнской нежностью. Полина поделилась с ней своими опасениями после посещения женской консультации, и эти страхи, как это часто бывает, тут же передались Инге.
Она не видела, как поздно вечером вернулись Полина и Максим, привезшие с собой Романа Григорьевича. Уставшие с дороги, они сразу ушли в дом. Инга же провела вечер в раздумьях.
Ее мысли переключились на Варю и Антона. Скоро и у них могут появиться дети. Как же это будет чудесно! Это будут их с Маратом общие внуки, и это еще больше их сроднит.
"Хоть бы все у молодых было хорошо, и у Полины, и у Вари," – шептала она, чувствуя, что за них она переживает гораздо сильнее, чем когда-либо за себя.
Внезапно, в ее голове прозвучал голос Марика, он прочитал ее мысли.
- "А ведь и правда, от этого Вени, отца Максима, кое-что может через поколение передаться. Венька сбежал от его матери, я потому Максима и опекал. Мать у него лишь о себе думает, да и сам папаша тоже не известно где. Видно, мне придется попробовать разобраться, здоров ли этот еще не родившийся малыш. Такое всегда лучше знать заранее..."
Эти слова, произнесенные в тишине ее мыслей, заставили Ингу вздрогнуть.
Она никогда не задумывалась о наследственности в таком ключе - что вот так, силой мысли, можно что-то изменить до его рождения...
Продолжение следует