— Люда, ты вообще соображаешь, что у меня мать третью неделю на больничном лежит?
Виктор стоял в дверях кухни, в мятой майке, в трусах в синюю полоску, и смотрел на жену так, будто это она была виновата в том, что у его матери поднялось давление.
Людмила Петровна не обернулась. Она наливала воду в чайник, и капли срывались с носика, попадали на раскалённую конфорку, шипели и сразу пропадали.
— Слышу, Витя. Не глухая.
— Так ты понимаешь или нет?
— Понимаю. Давление у Марьи Ивановны было и в прошлом году. И позапрошлом. Само пройдёт, как обычно.
— Ты издеваешься?
— Нет. Просто говорю, что знаю.
Она поставила чайник на огонь, повернулась и посмотрела на мужа спокойно, без выражения, как смотрят на прогноз погоды, который всё равно не изменишь.
— Ты к чему это все начал в семь утра, Витя? Говори прямо.
Виктор подошёл к столу, сел, побарабанил пальцами по клеёнке. Клеёнка была старая, с рисунком из жёлтых лимонов, Людмила Петровна купила её ещё лет десять назад, и теперь на сгибах лимоны почти стёрлись, остались только бледные пятна, похожие на луны.
— Мне нужны деньги. Те, что у тебя лежат.
Вот. Сказал. Без подготовки, без обхода, прямо в лоб, как привык.
Людмила Петровна достала из шкафчика две чашки, поставила их на стол, и только потом ответила.
— Какие деньги, Витя?
— Не придуривайся. Те, что ты на зубы копишь. И на санаторий свой.
— Это не зубы и санаторий, Витя. Это деньги. Мои.
— Я понимаю, что твои. Я не отнимаю, я прошу взаймы. На месяц, на два, потом верну.
— Чем вернёшь?
Он поморщился, как от зубной боли, хотя зубная боль была, между прочим, её темой, а не его.
— Зарплатой. Премией. Мало ли чем. Люда, ну ты пойми, банк звонит каждый день, грозятся пени накрутить, мать переживает, у неё от этого давление и скачет.
— А я тебе говорила, когда ты этот кредит брал, помнишь?
— Что ты говорила.
Это не было вопросом. Это было раздражение, выраженное в форме вопроса, привычка, с которой Людмила Петровна жила уже пятнадцать лет и которую давно перестала замечать, а тут вдруг заметила снова, остро, как заусеницу.
— Я говорила, что крыша у Марьи Ивановны течёт уже три года, и что нет смысла брать кредит под такой процент, когда можно собрать с детей понемногу и нанять нормальную бригаду летом, без спешки. Я говорила, что двести восемьдесят тысяч под такие проценты это потом будет почти полмиллиона, если платить с задержками. Помнишь?
— Помню. И что? Крыша же сделана. Не течёт теперь.
— Крыша сделана, а платить нечем. Вот и что.
Чайник засвистел, сначала тихо, потом всё громче, и Виктор дождался, пока Людмила Петровна снимет его с огня, и только потом продолжил, уже громче, чем раньше.
— Ну хорошо, я был не прав, ладно. Но сейчас-то что делать? Мать звонит, плачет. Просрочка два месяца. Если третий месяц просрочим, банк начнёт звонить уже не мне, а на работу, к начальнику моему, понимаешь, что это такое?
— Понимаю. Это значит, что банк будет звонить тебе на работу.
— Вот именно!
— А я тут при чём?
Виктор открыл рот, закрыл, снова открыл.
— При том, что ты моя жена. У нас семья. У нас все общее должно быть, а не как у тебя, своя коробочка под подушкой.
— У меня не под подушкой. И не общее. Я эти деньги два года откладывала, Витя. Сама. С каждого заказа по чуть-чуть. Помнишь, я в позапрошлом году отказалась от поездки к сестре, потому что хотела на зубы накопить? Помнишь, как я три зимы хожу без новых сапог, потому что старые подшиваю?
— Ну вот видишь, у тебя получилось накопить. А у меня не получилось. Так помоги мужу.
— А резина новая на Гранту откуда взялась на прошлой неделе?
Тишина в кухне не была той тишиной, про которую пишут в книгах, не густой и не звенящей, а просто короткой паузой, секунд на пять, во время которой Виктор перевёл взгляд с жены на окно, потом на свои руки, потом снова на жену.
— Это другое.
— Другое что? Резина другое, кредит другое, мать другая. У тебя всё другое, Витя, кроме моих денег. Мои деньги почему-то всегда твои.
— Слушай, эта резина была давно запланирована, ещё с осени, я же не мог на лысой резине зиму проездить, это вопрос безопасности.
— А выплатить кредит вопрос не безопасности? Просрочка два месяца, ты сам сказал.
— Это две тысячи рублей разница в месяц всего, что я не доплатил, из-за этой резины!
— Тридцать восемь тысяч за комплект, Витя. Я видела чек, ты его в карман сунул, а он выпал, когда куртку на стул бросил. Тридцать восемь тысяч это почти три ежемесячных платежа.
Виктор молчал. Чашка с чаем стояла перед ним, но он её не трогал, пар поднимался вверх и расплывался в свете лампы.
— Так что ты, выходит, следишь за мной? Чеки мои проверяешь?
— Я полы мыла, Витя, и под стулом нашла бумажку. Я её даже читать не хотела, само в глаза попало.
— Ну и что теперь, попрекать будешь? Спасибо, что напомнила, как я виноват.
— Я не попрекаю. Я объясняю, почему не дам тебе деньги. Ты просишь у меня то, что я два года собирала на свои зубы и на отдых, при этом сам тратишь на резину суммы, которые могли бы закрыть просрочку. И после этого говоришь, что у нас все общее.
— Ну хорошо, давай так. Дай половину. Восемьдесят тысяч. Я остальное найду.
— Нет, Витя.
— Почему нет?
— Потому что я записана в клинику на пятнадцатое число. Мне зубы делать. Я к этому два года шла. И санаторий у меня с конца месяца, путёвка уже куплена, невозвратная.
— Зубы подождут!
Людмила Петровна взяла свою чашку, отпила глоток, поставила обратно на блюдце, аккуратно, без стука.
— Они подождали два года, Витя. Хватит.
Он встал, отодвинул стул так, что тот скрипнул по линолеуму, прошёлся до окна и обратно.
— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Мать болеет, я в долгах, а ты мне про зубы свои.
— Я понимаю, что ты пришёл ко мне в семь утра требовать деньги, которые я заработала сама, своими руками, на чужих юбках и брюках, которые я подшиваю по вечерам, пока ты телевизор смотришь. И я понимаю, что когда я тебе говорила про этот кредит заранее, ты меня слушать не стал. А теперь, когда стало плохо, вдруг моё мнение и мои деньги нужны.
— Слушай, я понял. Понял всё. Подумаю, как сам разберусь.
Он вышел из кухни, хлопнул дверью в ванную, включил воду. Людмила Петровна осталась одна за столом, с двумя чашками чая, одна из которых так и осталась нетронутой, и смотрела, как пар над ней становится все тоньше, а потом исчезает совсем.
Рыжик, толстый рыжий кот, всё это время лежал на подоконнике, свернувшись в плотный калач, и теперь, когда стало тихо, открыл один глаз, посмотрел на Людмилу Петровну, и снова закрыл.
***
Когда Виктор уехал на работу, не попрощавшись, только хлопнув входной дверью так, что в коридоре качнулась картина с лебедями, Людмила Петровна вымыла обе чашки, вытерла стол, и только потом села.
Кухня у них была маленькая, метров шесть, но обустроенная с умом. Все полки она сама размечала, когда они с Виктором делали ремонт, лет десять назад, ещё когда отношения были легче, проще, без этих утренних разговоров про деньги. Тогда Виктор был внимательным. Покупал ей цветы по пятницам, без повода, просто потому что пятница. Потом цветы стали реже, потом совсем перестали, а взамен появились разговоры про экономию, про то, что цветы это лишняя трата.
Квартиру эту Людмила Петровна купила сама, ещё до Виктора. Продала однушку, оставшуюся после первого брака, добавила свои накопления, и взяла двухкомнатную на третьем этаже, с окнами на липы. Первый муж был человеком тихим и скучным, они прожили вместе двенадцать лет, разошлись без скандалов, просто однажды поняли, что им не о чём говорить, и оба этому почему-то обрадовались. С Виктором она познакомилась через два года, на дне рождения у общей знакомой, и тогда ей казалось, что после скучного брака она встретила человека живого, настоящего, с характером.
Характер у Виктора и правда был. Просто со временем стало ясно, что характер этот лучше всего проявляется тогда, когда дело касается денег, и хуже всего, когда дело касается всего остального.
Людмила Петровна работала швеёй, на дому, брала заказы через знакомую, у которой было небольшое ателье в соседнем доме. Подшить, ушить, перешить, обновить старую вещь так, чтобы она выглядела как новая. Работа была тихая, требовала хорошего света и терпения, и Людмила Петровна любила её именно за тишину. Иголка, нитка, ткань под пальцами, и можно думать о чём угодно или вообще ни о чём не думать.
Два года назад она решила, что хватит откладывать на потом то, что давно нужно сделать. Зубы у неё были плохие с детства, дешёвые пломбы советских времён крошились одна за другой, и в какой-то момент стало ясно, что без серьёзного вмешательства она скоро вообще не сможет нормально жевать. Врач в клинике "Здоровье плюс" составил план, объяснил все по полочкам, и назвал сумму, от которой у Людмилы Петровны на секунду сжалось внутри, но она не отступила. Сто двадцать тысяч за имплантацию, по частям, поэтапно.
И она начала откладывать. Каждый заказ, каждая подшитая юбка, каждые лишние полтора часа за машинкой по вечерам, когда Виктор уже спал. К этим деньгам она добавила ещё немного на санаторий, который называла "Сосновый бор", читала про него отзывы зимними вечерами, представляла, как будет гулять между соснами, дышать тем самым воздухом, про который пишут на сайтах санаториев, и пить минеральную воду из стеклянного стаканчика, как пенсионерка из старого фильма, хотя до пенсии у неё было ещё три года.
Сто шестьдесят пять тысяч. Вот сколько у неё было отложено. На отдельной карте, которую Виктор не знал, точнее, знал, что карта есть, но не знал, сколько на ней. До сегодняшнего утра.
Людмила Петровна посмотрела на часы. Половина девятого. Можно было успеть позвонить Галине, пока та ещё не уехала на рынок за тканью.
***
Галина жила в соседнем подъезде, на втором этаже, и работала в том же ателье, что и Людмила Петровна, только в самом ателье, за столом у окна, а не дома. Они дружили уже лет двадцать, с тех пор как обе развелись почти одновременно, хотя обстоятельства у обеих были разные. У Галины муж просто уехал на заработки на север и через год перестал звонить, потом написал, что встретил там другую женщину, и больше они не виделись. Галина к этому относилась с философским спокойствием, говорила, что ей даже легче стало, особенно когда дочь выросла и переехала в областной центр.
— Але, Галь, ты дома ещё?
— Дома, дома, чай пью. Что-то случилось?
— Случилось.
— Витя?
— Витя.
— Деньги просит?
Людмила Петровна на секунду замолчала, удивившись, насколько точно подруга угадала.
— Откуда ты знаешь?
— Люд, я с тобой двадцать лет знакома. Когда у тебя голос такой, значит, либо Витя денег просит, либо Марья Ивановна приехала. А поскольку вчера было воскресенье и Марья Ивановна не приезжала, остаётся Витя.
— Денег просит. На кредит этот, который он матери на крышу взял.
— Ага. Тот самый, про который ты ещё прошлой осенью говорила, что он дурак, простите, что я повторяю.
— Я и сейчас так думаю. И утром ему сказала, почти этими словами, только мягче.
— И что он?
— Резину новую купил на машину. На прошлой неделе. Тридцать восемь тысяч.
На том конце провода Галина издала какой-то звук, средний между вздохом и смехом.
— Ну Витя верен себе. Слушай, а ты что решила?
— А что мне решать. Не дам. У меня пятнадцатого зубы, у меня санаторий с конца месяца, путёвка невозвратная. Я два года к этому шла.
— Молодец. Правильно.
— Галь, а мне страшновато все равно. Он обиделся жутко. Сказал, подумает, как сам разберётся, и ушёл, дверью хлопнул.
— Люд, ну а ты подумай вот о чём. Сколько раз за пятнадцать лет он у тебя вот так деньги забирал? Под разными предлогами?
Людмила Петровна задумалась. Считать особо не хотелось, но цифры сами всплывали в голове, одна за другой.
— Раза четыре точно. На машину, когда первую покупали, я тогда от сестры в долг взяла, чтобы добавить. На отпуск его, который он один в Турцию ездил, я тогда осталась дома, сказала, что денег жалко на двоих, а оказалось, он там один все потратил. На зубы его собственные, кстати, между прочим, я и тогда отдала, без вопросов.
— А он тебе на твои зубы хоть раз дал?
— Нет.
— Вот и ответ.
— Галь, ну я понимаю всё это головой. А внутри все равно как-то муторно. Будто я плохой человек, что отказала.
— Люд, послушай меня. Тебе пятьдесят семь лет. Ты всю жизнь работала, копила, считала каждую копейку, в сапогах драных по три зимы ходила. И один раз, один раз за пятнадцать лет ты решила потратить деньги на себя. На свои зубы, чтобы есть нормально на старости лет. И на отдых, чтобы хоть раз пожить, как человек, а не как швейная машинка. И вот теперь ты думаешь, что плохой человек?
— Когда ты так говоришь, звучит логично.
— Потому что это и есть логично. Просто ты привыкла, что логично это когда тебе плохо, а другим хорошо.
Людмила Петровна усмехнулась, хотя усмешка вышла какая-то кривая.
— Спасибо, Галь.
— За что спасибо. Я правду говорю. Слушай, мне через полчаса на рынок, потом в ателье. Заходи вечером, чаю попьём, расскажешь, как там дальше будет.
— Зайду, если жива останусь.
— Останешься. Куда ты денешься.
***
Марья Ивановна приехала на следующий день, в среду, около обеда, когда Людмила Петровна сидела за машинкой и заканчивала подшивать пальто для постоянной клиентки. Приехала не одна, Виктор привёз её на своей Гранте, с новой резиной, и помог выйти из машины, поддерживая под локоть с такой заботой, какой Людмила Петровна не видела от него уже давно, и точно не по отношению к себе.
Марья Ивановне было около восьмидесяти, но выглядела она крепче многих своих ровесниц, разве что ходила медленно, опираясь на палочку, и часто жаловалась на давление, хотя при этом сама же выращивала в теплице помидоры, которых хватало не только ей, но и на раздачу всем родственникам, соседям и знакомым.
— Людочка, здравствуй, — сказала она, входя в квартиру и снимая платок. — Ох, насилу до вас доехала. Витя говорит, ты дома, дай заеду, повидаемся.
— Здравствуйте, Марья Ивановна. Проходите, садитесь.
— Спасибо, спасибо. У тебя тут тепло как, хорошо. А у меня дома сыро стало, после ремонта этого крыша вроде не течёт, а сырость осталась, не знаю, откуда.
— Может, стены просохнуть должны после ремонта.
— Может быть, может быть. Ох, давление у меня сегодня, сто шестьдесят на девяносто, представляешь? Витя меня в больницу повёз, там укол сделали, отпустили домой.
— Сочувствую, Марья Ивановна. Это, наверное, погода скачет, у многих сейчас давление гуляет.
Виктор остался в коридоре, снимал куртку, и было слышно, как он специально медленно это делает, чтобы успеть к разговору на кухне.
— Людочка, я вот думаю, помидорчиков тебе принесла, — Марья Ивановна достала из сумки пакет с банками. — Свои, с теплицы, я их закатала ещё в августе, всю осень закатывала, для семьи старалась, чтобы было на зиму, чтобы дети мои и внуки кушали хорошее, не магазинное.
— Спасибо, Марья Ивановна, не стоило.
— Да как не стоило, я для вас старалась. У меня спина болит от этой теплицы, ноги болят, а я все равно встаю каждое утро, в шесть, и иду, поливаю, подвязываю. Кто ещё, если не я. Витя весь день на работе, ему не до огорода.
Виктор вошёл на кухню, сел рядом с матерью, и весь его вид говорил о том, что разговор только начался.
— Мама, ты расскажи Люде, как у тебя с этим кредитом ситуация. Она не понимает.
— Ой, Людочка, тяжело, — Марья Ивановна вздохнула так, что плечи у неё опустились. — Я ведь не просила, это Витя сам решил, мать же надо помочь, крыша течёт, а у меня пенсия маленькая, я с пенсии разве накоплю на ремонт? Витя взял этот кредит, доброе дело сделал, а теперь вот платить трудно, я вижу, переживаю, давление от этого скачет.
— Марья Ивановна, я Виктору ещё осенью говорила, что лучше было бы собрать деньги с родственников по чуть-чуть, без кредита.
— Ой, Людочка, ну какие у нас родственники, у всех своя жизнь, своих забот хватает. Витя один взялся помочь матери, и я ему благодарна, очень благодарна, дай бог ему здоровья. А вот теперь, говорит, тебе деньги нужны, говорит, у тебя отложено что-то на свои нужды.
Людмила Петровна отложила в сторону пальто, которое всё ещё держала в руках, аккуратно сложила его на стуле.
— У меня отложено на стоматологию и на санаторий, Марья Ивановна. Я два года к этому шла.
— Ну а кредит-то поважнее, наверное, чем зубы. Зубы подождут, а банк ждать не будет, проценты накрутят.
— Зубы у меня болят уже сейчас, Марья Ивановна. И я с этим живу не первый год.
— Ой, ну болят, потерпишь ещё немного, не привыкла ли уже терпеть, в нашем возрасте все болит, у меня вон спина не разгибается с утра, и что, я жалуюсь, операции требую? Терплю.
Виктор молчал, но кивал, поддерживая мать, и этот кивок был, наверное, самым выразительным жестом, который Людмила Петровна видела от него за последние месяцы.
— Марья Ивановна, я понимаю, что вам тяжело. Но это не значит, что мои деньги должны решать ваши проблемы. Я их откладывала два года, на конкретные вещи, для себя.
— Для себя, — повторила Марья Ивановна, и в её голосе прозвучало что-то новое, какая-то нотка, которую Людмила Петровна раньше слышала редко. — Вот так и живём теперь, для себя. А семья как же? Семья это что, пустое слово?
— Семья это не когда у одного человека есть деньги, а у остальных нет, и поэтому первый обязан все отдать.
— Жадная ты, Людочка, прости меня старуху, но жадная. Я тебе помидоры принесла, последние банки отдала, для вас старалась, а ты для семьи копейки лишней пожалела.
— Это не копейки, Марья Ивановна. Это сто шестьдесят пять тысяч рублей, которые я зарабатывала два года, шитьём, по вечерам, пока другие отдыхали.
— Ну вот видишь, у тебя получилось накопить такую сумму. Значит, не бедствуете. А Витя вон с долгами, мать болеет, а ты со своими санаториями.
Виктор наконец заговорил, и голос у него был такой, каким он обычно говорил с начальством, мягкий, почти просящий, только сейчас этот тон был обращён к жене, и от этого звучал особенно неприятно.
— Люда, ну ты пойми, мать права. Семья это семья. Я же не себе прошу, я для матери прошу.
— Ты резину себе купил, Витя, на прошлой неделе. На свои нужды, между прочим, никто не возражал.
— Ну сколько можно про эту резину! — Виктор хлопнул ладонью по столу, не сильно, но звук получился резкий, и стоявшая рядом банка с помидорами качнулась. — Резина это безопасность, я объяснял уже!
— А мои зубы это здоровье, Витя. Тоже объясняла.
Марья Ивановна посмотрела на сына, потом на Людмилу Петровну, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Людмилы Петровны вдруг стало очень спокойно внутри, неожиданно спокойно, будто все наконец встало на свои места.
— Людочка, ты подумай хорошенько, — сказала Марья Ивановна уже мягче, перейдя на тот заботливый тон, которым обычно говорят с непослушными детьми. — Подумай, как ты с Витей жить будешь дальше, если сейчас откажешь. Отношения это ведь не только деньги, это доверие. А доверие если потеряешь, его потом не вернёшь.
— Я подумаю, Марья Ивановна. Спасибо за помидоры.
***
Марья Ивановна осталась ещё на час, пила чай, рассказывала про соседку по деревне, у которой невестка тоже, по её словам, "не понимает, что такое семья", и про внучку, которая редко звонит, и про погоду, и про то, как трудно теперь жить на одну пенсию. Людмила Петровна слушала, кивала, подливала чай, и думала о том, что разговор, по сути, закончился ещё там, на кухне, когда Марья Ивановна сказала слово "жадная".
Виктор за весь этот час ни разу не посмотрел на жену прямо. Он смотрел в окно, в телефон, на мать, на стол, но не на Людмилу Петровну, и она это заметила, хотя ничего не сказала.
Когда они уехали, Людмила Петровна вымыла чашки, убрала банки с помидорами в кладовку, не открывая, и вернулась за машинку. Пальто было почти готово, осталось пришить пуговицы, и она занималась этим до самого вечера, методично, стежок за стежком, и за этой работой ей было легче не думать о том, что произошло.
Вечером она зашла к Галине, как обещала. Галина выслушала весь рассказ, не прерывая, только иногда качала головой, а когда Людмила Петровна дошла до слова "жадная", не выдержала.
— Помидоры, Люд. Ты понимаешь, какой это уровень? Она тебе помидоры принесла, и теперь это типа взаимообмен, ты ей должна теперь сто шестьдесят пять тысяч за три банки маринованных помидоров.
— Да я понимаю, Галь. Но знаешь, что меня больше всего задело?
— Что?
— Что Витя за весь вечер на меня даже не посмотрел. Ни разу. Как будто меня там не было. Как будто я мебель.
Галина помолчала, разливая чай по чашкам.
— Люд, а ты давно замечала, что он на тебя так смотрит? Или не так смотрит?
— Если честно, давно. Года два, может, три. Я как-то привыкла, что это нормально.
— А это не нормально.
— Я понимаю, Галь. Просто понимаю-то я головой, а привычка, она в другом месте сидит.
— Ну вот привычка пускай и перестраивается. Может, не сразу, но пускай.
***
Четверг и пятница прошли почти спокойно. Виктор был на работе допоздна, приходил усталый, ел молча, смотрел телевизор и ложился спать. Людмила Петровна работала, заканчивала пальто, начала новый заказ, ходила в магазин, варила суп. Внешне все было как обычно, только вот разговоров почти не было, и эта тишина, в отличие от той, привычной, вечерней тишины, когда оба молчат просто потому, что устали и им хорошо в этой тишине вместе, эта новая тишина была другой, плотной, как будто в комнате появился кто-то третий, невидимый, и все вокруг него осторожно ходили.
В субботу утром Виктор не пошёл на работу. Сидел на кухне с самого утра, пил кофе, смотрел в телефон, и когда Людмила Петровна вошла, чтобы поставить чайник, он отложил телефон и посмотрел на неё прямо, впервые за несколько дней.
— Люда, я тут все обдумал.
— И?
— Банк звонил вчера. Говорят, если до понедельника не внесём хотя бы частичную сумму, передадут дело в коллекторское агентство. Понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— Это значит, что они начнут звонить тебе тоже. И на работу мою. И матери будут звонить, а у неё давление, ты же видела, какая она.
— Витя, я слышу это уже неделю. Ничего нового ты не сказал.
— Новое то, что времени больше нет. Понедельник, последний срок.
Людмила Петровна налила воду в чайник, поставила на огонь, и только потом ответила, тем же спокойным тоном, каким говорила всю неделю.
— Витя, у меня в понедельник запись в клинику. На пятнадцатое число, как я и говорила.
— Я знаю, что у тебя запись. Я и говорю, перенеси. Подождёт твоя клиника, не убежит.
— Я два года ждала, Витя. Хватит ждать.
Виктор встал, подошёл к ней, и в этом движении было что-то новое, какая-то решительность, которой не было раньше, какая-то уверенность, словно за эти дни он успел с кем-то посоветоваться и теперь точно знал, как нужно говорить.
— Принеси карту.
— Что?
— Карту принеси. Ту, на которой деньги лежат. Я сам переведу, сколько нужно, и сам объясню в банке, чтобы тебя не дёргали.
— Витя, я же сказала.
— Принеси карту, Люда. Я не прошу больше, я говорю.
Это слово "говорю" вместо "прошу" повисло в кухне, и Людмила Петровна вдруг поняла, очень ясно, без всякого пафоса, просто как факт, который раньше был размытым, а теперь стал чётким, что для Виктора её здоровье, её зубы, её два года работы по вечерам, всё это не значило вообще ничего. Ноль. Пустое место. А вот резина для машины, кредит для матери, разговор с банком, это значило все.
Она не стала спорить. Не стала ничего объяснять, не повысила голос, не заплакала. Она просто молча вышла из кухни, прошла в спальню, открыла шкаф и достала с верхней полки спортивную сумку, в которой Виктор обычно ездил на дачу к матери на выходные.
Виктор, заслышав шаги, пошёл следом, остановился в дверях спальни и наблюдал, как жена открывает его шкаф, достаёт его рубашки, его спортивные штаны, его бритвенный набор из ванной, и складывает все это в сумку, аккуратно, без спешки, так же, как она складывала бы вещи для обычной поездки.
— Это что такое? Ты что делаешь?
Людмила Петровна не ответила. Сложила последнюю рубашку, застегнула сумку, поставила её у двери в коридор.
— Люда, я тебя спрашиваю, что это значит?
— Ты сказал "говорю, а не прошу", Витя. Я услышала. И решила.
— Решила что?
— Что у тебя есть мать, к которой ты можешь поехать. И там разбираться с банком, с кредитом, со всем остальным.
Виктор стоял, не двигаясь, и на его лице сменилось несколько выражений подряд, сначала недоумение, потом раздражение, потом что-то, похожее на попытку понять, шутит она или нет, и когда понял, что не шутит, лицо его стало злым.
— Ты совсем с ума сошла? Это, между прочим, и моя квартира.
— Нет, Витя. Это моя квартира. Я её купила до тебя, на свои деньги, от продажи своей однушки. Ты можешь проверить документы, если хочешь, там моя фамилия, и только моя.
— Да кому ты такая нужна, — сказал он вдруг, и голос у него стал низким, неприятным, таким, каким Людмила Петровна никогда не слышала его раньше, по крайней мере, обращённым к ней. — Кому ты вообще нужна, со своими зубами кривыми и своими копейками. Я с тобой пятнадцать лет жизнь свою прожил.
— А я с тобой, Витя. Пятнадцать лет. И за все пятнадцать лет ты первый раз сказал мне правду, вот сейчас, этой фразой. Спасибо.
В этот момент в дверь позвонили, и Людмила Петровна, не спрашивая, кто это, точно знала, что там. Она открыла, и на пороге стояла Марья Ивановна, видимо, Виктор позвонил ей утром и попросил приехать "поддержать", раз уж дело дошло до карты.
— Людочка, что у вас тут, я слышу, кричит кто-то?
— Заходите, Марья Ивановна. Вы как раз вовремя.
Марья Ивановна вошла, недоумённо посмотрела на сумку у двери, потом на сына, потом на Людмилу Петровну.
— Что происходит?
— Происходит то, что Виктор Иванович сейчас уедет к вам, в деревню, на какое-то время. С вещами. А вы ему поможете с банком разобраться, раз уж кредит этот был на ваш дом и для вашего блага.
— Людочка, ты что такое говоришь, как это уедет, у него тут жена, дом!
— Дом мой, Марья Ивановна. И жена, кажется, ему теперь не нужна, он сам только что сказал.
— Я не то говорил! — крикнул Виктор. — Люда, ты специально все переворачиваешь!
— Я ничего не переворачиваю, Витя. Просто беру тебя за слово. Кому я такая нужна, ты сказал. Вот и не нужна. Собирайся, пожалуйста, у тебя сумка уже готова, добавь, что забыл, и поезжайте.
Марья Ивановна, кажется, только сейчас начала понимать, что разговор зашёл дальше, чем она ожидала, и попыталась включить тот заботливый тон, который у неё всегда хорошо получался.
— Людочка, ну подожди, давай по-человечески поговорим, не горячись, тут эмоции, все наговорили лишнего...
— Марья Ивановна, я совершенно не горячусь. Я очень спокойна, можете мне поверить. И говорю это вам по-человечески. Витя сейчас соберёт остальные вещи, и вы поедете к себе. Помидоры ваши я вам отдам обратно, в кладовке стоят нетронутые, заберите, пожалуйста, мне они не нужны.
— Да что ты к помидорам пристала, Людочка, дело-то не в помидорах!
— Дело не в помидорах, вы правы. Дело в том, что вы приехали меня жадной называть, потому что я не отдала свои деньги, которые два года копила на здоровье. А Витя пришёл требовать эти деньги уже не как просьбу, а как приказ. И вот результат. Пожалуйста, собирайтесь, я хочу побыть одна.
Виктор постоял ещё с минуту в дверях спальни, потом, не глядя на жену, прошёл в ванную, забрал зубную щётку и крем, которые Людмила Петровна не положила в сумку, сунул их сверху, застегнул молнию рывком так, что она почти заклинила, и пошёл к двери.
— Ты пожалеешь, Люда. Помяни моё слово.
— Может быть. Но это будет моя жалость, Витя. Моя собственная. А не твоя, и не Марьи Ивановны.
Дверь за ними закрылась, и Людмила Петровна услышала, как они спускаются по лестнице, Марья Ивановна что-то говорила быстро, недовольно, Виктор отвечал коротко, и потом стало слышно, как заводится машина во дворе, и звук этот удалялся, удалялся, и наконец пропал совсем.
***
Людмила Петровна закрыла дверь на ключ, потом ещё на цепочку, хотя обычно цепочку не закрывала никогда, и постояла так, спиной к двери, лицом к коридору, в котором всё было таким же, как утром, и при этом совсем другим.
Тишина в квартире была не такая, как описывают в книжках, не "звенящая" и не "оглушительная". Это была обычная тишина пустой квартиры в субботний день, с шумом машины за окном, с тиканьем часов на кухне, с урчанием холодильника, который вдруг включился, как обычно, в самый неподходящий момент.
Рыжик вышел из спальни, посмотрел на хозяйку, потом на закрытую дверь, потом снова на хозяйку, и пошёл на кухню, к своей миске, требовательно мяукнув по дороге.
Людмила Петровна не плакала. Она прошла на кухню, насыпала коту корм, поставила чайник, и пока вода закипала, стояла у окна и смотрела на липы во дворе, на которых уже начали желтеть листья, хотя до осени было ещё далеко.
Потом она достала из кладовки три банки помидоров Марьи Ивановны, поставила их на стол, посмотрела на них с минуту, и убрала обратно. Решила, что отдаст их позже, через кого-нибудь, или просто оставит у двери, когда будет уверена, что не встретится с хозяевами лично. Помидоры были хорошие, домашние, маринованные с чесноком и укропом, выбрасывать их было бы расточительством, а есть самой почему-то не хотелось.
Чайник засвистел. Людмила Петровна заварила чай, села за стол, и впервые за весь день позволила себе посидеть просто так, ничего не делая, не шить, не убирать, не готовить, просто сидеть и пить чай в пустой квартире.
Через какое-то время позвонила Галина.
— Люд, ты как? Я тут с балкона видела, как Витя с матерью уехали, и сумка у него была. Что случилось?
— Я его выгнала, Галь.
На том конце провода была пауза, не долгая, секунды три, но Людмила Петровна услышала, как Галина выдохнула.
— Совсем?
— Не знаю, Галь. Сегодня выгнала. Что дальше будет, посмотрим.
— Зайти можешь, или одна побудешь?
— Я, пожалуй, одна побуду, Галь. Спасибо тебе. Завтра расскажу подробно.
— Хорошо, Люд. Если что нужно, звони, в любое время.
— Спасибо.
Людмила Петровна положила телефон на стол, экраном вниз, и снова посмотрела в окно. Липы качались от ветра, обычные липы, обычный двор, обычная суббота. И в этой обычности было что-то, что успокаивало больше, чем любые слова.
***
Прошло три недели.
В понедельник, пятнадцатого числа, Людмила Петровна пришла в клинику "Здоровье плюс" к десяти утра, как и было записано. Врач, молодой мужчина в очках, по фамилии Соколов, посмотрел снимки, кивнул, сказал, что все готово к процедуре, и спросил, как у неё настроение.
— Хорошее настроение, доктор. Я к этому два года шла.
— Ну вот и дошли. Сегодня поставим первые два импланта, потом ещё через месяц остальные, по плану.
Процедура заняла около часа. Людмила Петровна не боялась, хотя, конечно, было неприятно, но она думала о другом, о том, как через две недели сядет в автобус и поедет в санаторий "Сосновый бор", про который читала отзывы три зимы подряд, и эта мысль помогала.
После процедуры она расплатилась на кассе, тихо, спокойно, отдала всю сумму, которую копила, ровно столько, сколько и было рассчитано, и попросила квитанцию.
— Поздравляю, — сказала девушка на кассе, протягивая бумажку. — Многие откладывают это годами, а потом радуются, что наконец решились.
— Да, — ответила Людмила Петровна. — Я тоже рада.
На улице было солнечно. Щека немного болела, говорить было неудобно, но Людмила Петровна шла домой пешком, хотя обычно ездила на автобусе, потому что хотела пройтись, посмотреть на город, на людей, на витрины магазинов, мимо которых обычно проходила быстро, по делам.
Дома её ждал Рыжик, который за эти три недели стал, кажется, ещё толще, потому что Людмила Петровна, оставшись одна, начала иногда давать ему лишний кусочек, просто чтобы было с кем поговорить за обедом.
***
За эти три недели Виктор звонил два раза.
Первый раз, через неделю после того дня, он позвонил вечером, и голос у него был такой, каким он обычно говорил, когда хотел, чтобы его пожалели.
— Люда, ну как ты там?
— Хорошо, Витя. А ты как?
— Да тут, у матери, тесно, конечно, не привык я к деревне. И с банком разбираемся, она говорит, надо ещё одну бумагу собрать, справку какую-то.
— Понятно.
— Может, я заеду, вещи кое-какие забрать? Ещё остались, куртка зимняя, инструменты в гараже.
— Заезжай, Витя, когда меня дома не будет. Я тебе скажу когда. Ключ у тебя есть, я цепочку снимать не буду в эти дни.
— А поговорить-то нам не надо? Серьёзно поговорить?
— О чём, Витя?
— Ну, вообще. Как дальше жить будем.
— Я пока не знаю, как дальше жить будем, Витя. Мне сейчас не до этого. У меня зубы, у меня санаторий через две недели. Я об этом думаю, если честно.
— Понятно, — сказал он, и в этом "понятно" было столько обиды, что Людмила Петровна на секунду даже почувствовала что-то похожее на жалость, но не к себе, а к нему, как жалеют человека, который не понимает, почему его перестали слушать.
Второй звонок был через две недели, накануне отъезда в санаторий. На этот раз Виктор звонил не вечером, а днём, и говорил быстро, будто торопился.
— Люда, слушай, банк сказал, если до конца месяца не внести хотя бы часть, передадут на коллекторов точно. Я тут с матерью посчитали, не хватает тридцати тысяч буквально.
— Понятно, Витя.
— Может, ты найдёшь? Хотя бы половину, пятнадцать тысяч?
— У меня нет лишних денег, Витя. Все, что было, я потратила на лечение, как и говорила.
— Ну хоть что-то, Люда, ну ты же не чужой человек все-таки.
Людмила Петровна посмотрела на чемодан, который уже почти собрала для поездки в санаторий, на новую блузку, купленную специально для этой поездки, на путёвку, лежавшую на столе.
— Витя, у меня завтра автобус в санаторий. Мне сейчас собираться нужно.
— Так ты вообще не слышишь меня, что ли?
— Слышу, Витя. Просто мне это больше не интересно.
Она не повысила голос, не бросила трубку демонстративно, просто сказала это спокойно, так же, как говорила всю последнюю неделю, про погоду, про кота, про работу, и нажала на кнопку отбоя, мягко, без рывка.
Потом она убрала телефон в сумку, подошла к чемодану, и стала проверять, не забыла ли что-нибудь важное. Зубная щётка, крем для рук, книга, которую давно хотела дочитать, тёплый кардиган на случай прохладных вечеров.
Рыжик сидел на чемодане и смотрел на хозяйку с тем выражением, с каким коты обычно смотрят на чемоданы, с лёгким неодобрением и большим интересом одновременно.
— Поедешь к Галине пожить, котик, пока я в санатории. Она тебя любит, ты знаешь.
За окном начинало темнеть, липы во дворе шумели от ветра, и где-то далеко, на соседней улице, проехала машина, обычная машина, не та, не Гранта, и звук её удалился, удалился, и пропал совсем, так же, как три недели назад пропал звук другой машины, уехавшей в деревню.
Людмила Петровна закрыла чемодан, поставила его у двери, рядом с дорожной сумкой, и пошла на кухню, заварить себе чаю перед сном.
Завтра в восемь утра автобус. Сосновый бор, минеральная вода, прогулки между соснами. Два года она к этому шла.
Чайник на плите начал тихо закипать.