Начало истории читайте здесь
ГЛАВА 17. СДЕЛКА С ТЕНЬЮ
Лисса проснулась на рассвете.
Она лежала у камина, укрытая плащом Эстель, и смотрела на огонь. Сто лет она не спала — не могла, не умела, боялась, что если закроет глаза, то откроет их снова в пустоте, где нет ни стен, ни звуков, ни тепла. Но здесь, в обители, среди старых книг и пахнущих лавандой нитей, она впервые за сто лет позволила себе закрыть глаза. И проспала всю ночь — без снов, без криков, без ужаса.
— Ты проснулась, — сказал Сократ. Он сидел на подоконнике и вылизывал лапу. — Хорошо. Я боялся, что ты будешь спать вечно. Коты могут спать вечно, это наша привилегия. А девочкам надо есть. И двигаться. И задавать глупые вопросы.
— Какие, например? — спросила Лисса, садясь.
— Например: «Почему небо голубое?», «Сколько звёзд на небе?», «Зачем коту хвост?». На третий вопрос я отвечу сразу: чтобы красиво торчать. Всё остальное — производное.
Лисса улыбнулась.
— Ты смешной.
— Я мудрый, — поправил Сократ. — Смешными бывают клоуны. А коты бывают величественными. Но иногда — по вашей просьбе — мы снисходим до юмора. Чтобы вы не слишком грустили.
Эстель, которая готовила завтрак у стола (хлеб, сыр, вчерашнее молоко и маленький кусочек вяленой рыбы для кота), обернулась и посмотрела на Лиссу.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.
— Странно, — ответила девочка. — Как будто я очень долго плыла под водой, а теперь вынырнула. И воздух… он вкусный.
— Воздух не может быть вкусным, — сказал Сократ.
— Может, — возразила Лисса. — Если сто лет его не чувствовать.
Кот замолчал, обдумывая этот ответ, и решил, что девочка права. Иногда самые глубокие истины говорят дети. Потому что взрослые слишком заняты, чтобы замечать вкус воздуха.
Мартин сидел на табурете и перебирал нити. С тех пор как закрылась трещина, новых узлов не появилось — никто не умирал в Вернане этой ночью, или души уходили сами, без его помощи. Он смотрел на стену, где висели сотни нитей, и думал о том, что каждая из них — чья-то жизнь. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то любил, кто-то ненавидел, кто-то прощал, кто-то нет. И все они теперь — здесь, в его комнате, в его памяти, в его сердце.
— Ты грустишь? — спросил Сократ, спрыгивая с подоконника и подходя к Мартину.
— Думаю.
— О чём?
— О том, сколько ещё неприкаянных душ бродит по миру. Сколько Эдгаров. Сколько Лисс. Мы не сможем помочь всем.
— Не сможете, — согласился кот. — Но вы можете помочь тем, кто пришёл к вам. Остальное — не ваша забота.
— А чья?
— Их собственная. — Сократ запрыгнул к Мартину на колени и свернулся калачиком. — Знаешь, в чём главная ошибка людей? Они думают, что должны спасти весь мир. А надо спасти только того, кто перед тобой. Если каждый спасёт того, кто перед ним, мир спасётся сам. Без героев, без подвигов, без громких слов. Просто — человек человеку. Или кот человеку. Или мышь коту — хотя мыши редко кого спасают. Разве что от голода.
Мышь, выглянувшая из щели, возмущённо пискнула.
— Ты права, — сказал ей Сократ. — Иногда и мыши спасают. Например, от одиночества. Но молчи, я веду философскую речь.
В дверь постучали.
Это была старуха.
Она стояла на пороге, сгорбленная, в чёрном плаще, с мотком красных ниток в руке. Сегодня она выглядела старше, чем обычно, — её лицо было бледным, бельмо на левом глазу словно расползлось ещё больше, а пальцы, перебирающие нитки, дрожали.
— Нужно идти, — сказала она без приветствия.
— Куда? — спросил Мартин.
— В лабиринт. Там застряли те, кого ты не проводил. Их нити оборваны, но они не ушли. Если их не вытащить, они станут такими, как Первый. Запертыми навсегда.
— Сколько их?
— Много. Но сейчас важны двое. Один — тот, кого ты уже знаешь. Эдгар. Его нить ты завязал, но он не ушёл. Он боится.
— Почему?
— Потому что за ним пришла тень. — Старуха посмотрела на Лиссу. — И за ней тоже.
Лисса побледнела.
— Тень? — прошептала она.
— Первый Умерший не может выйти из трещины, — сказала старуха. — Но он может посылать своих слуг. Тех, кто когда-то был людьми, а теперь стал частью лабиринта. Они не злые. Они просто делают то, что он велит. Потому что боятся. Боятся, что если ослушаются, он заберёт их последнюю надежду.
— Какую надежду? — спросила Эстель.
— На то, что когда-нибудь кто-то придёт и спасёт их.
Сократ вздохнул — тяжело, по-человечески, так, что его усы опустились вниз, а хвост перестал двигаться.
— Значит, нам нужно идти туда, откуда мы только что вернулись, — сказал он. — В место, где нас чуть не сожрало древнее зло. Где мы чуть не потеряли друг друга. Где я чуть не остался без рыбы навсегда. Замечательно. Я люблю повторяющиеся сюжеты. Они такие уютные.
— Ты боишься? — спросила Лисса.
— Я кот, — ответил Сократ. — Мы не боимся. Мы оцениваем риски. И риск данного предприятия — высокая вероятность того, что я испачкаю лапы. А я не люблю мыть лапы.
— Сократ, — сказал Мартин.
— Что?
— Мы идём.
— Я знаю. Я просто ворчу. Это моя вторая работа. Первая — философия. Третья — спать. Четвёртая — есть. У меня вообще много работ. Я очень занятой кот.
Старуха протянула Мартину моток красных ниток — тех самых, что пахли лавандой.
— Это нить возврата, — сказала она. — Привяжи её к поясу. Как только почувствуешь, что пора уходить — дёрни. Она вытащит тебя.
— А нас? — спросила Эстель.
— Вы будете с ним. Держитесь за него. Не отпускайте. Если отпустите — можете застрять там навсегда.
— Обнадеживающе, — сказал Сократ. — Прямо как утренняя молитва. «Доброе утро, мир. Сегодня ты можешь потеряться в лабиринте вечности. Хорошего дня».
— Ты невыносим, — сказал Мартин.
— Я знаю. Поэтому вы меня и берёте с собой. Для моральной поддержки. И для остроумия. В тёмных местах без шуток нельзя — тьма становится слишком серьёзной. А серьёзная тьма — это скучно. А скучная тьма — это уже отчаяние. А отчаяние — это смерть. Ясно я излагаю?
— Ясно, — сказала Лисса. — Ты боишься отчаяния.
— Я боялся его один раз, — ответил Сократ. — Когда понял, что рыба в этом мире не бесконечна. С тех пор я не боюсь ничего. Потому что главный страх уже позади.
Они вышли из обители.
Старуха провела их через собор к боковому приделу, о котором Мартин не знал — или забыл. Там, за старым алтарём, покрытым пылью, была дверь. Маленькая, низкая, обитая железом. За ней — темнота.
— Лабиринт, — сказала старуха. — Тот, что между мирами. Вход здесь. Выход — там, где вы его найдёте.
— А если не найдём? — спросила Эстель.
— Тогда станете частью лабиринта. Как тени. Как Эдгар. Как те, кого вы пришли спасать.
— Спасибо за ободрение, — сказал Сократ. — Я прямо воспрянул духом. Моя шерсть встала дыбом. Но не от страха. От удовольствия.
Старуха открыла дверь.
За ней была тьма.
Не та, к которой привык Мартин — тьма собора, тьма ночи, тьма подвала. Другая. Живая. Которая дышала, двигалась, смотрела на них тысячами глаз, которых не было.
— Держитесь друг за друга, — сказала старуха. — И не отпускайте.
Мартин взял Эстель за руку. Эстель взяла Лиссу за руку. Лисса наклонилась и взяла Сократа на руки — кот не сопротивлялся.
— Ну что, — сказал он. — Идём спасать мир. Или хотя бы пару застрявших душ. А потом — рыбу. Обещай мне рыбу.
— Обещаю, — сказал Мартин.
— Тогда идём.
Они шагнули в темноту.
Лабиринт был холодным.
Не так, как бывает холодно зимой — когда снег скрипит под ногами, а изо рта идёт пар. Этот холод был другим. Он проникал не сквозь одежду — сквозь кожу, сквозь кости, сквозь душу. Он заставлял забывать, зачем ты здесь, кто ты, почему твоё сердце бьётся.
— Не отпускайте руки, — сказал Мартин. — И не слушайте голоса.
— Какие голоса? — спросила Лисса.
— Те, что будут звать вас по имени. Те, что будут говорить, что вы здесь навсегда. Те, что будут обещать покой. Это лабиринт. Он хочет, чтобы вы остались. Не оставайтесь.
Сократ, сидящий на руках у Лиссы, огляделся.
— Знаешь, — сказал он, — на вкус этот холод похож на вчерашний суп. Который пересолен и перегрет. И вообще его не стоило варить. Я бы сказал лабиринту пару ласковых, но он, кажется, не понимает слов.
— Он понимает, — сказал Мартин. — Но ему всё равно.
— Как большинству котов, — заметил Сократ. — Мы тоже всё понимаем, но нам всё равно. Если только речь не идёт о рыбе.
Они шли по коридору — бесконечному, извилистому, стены которого состояли из нитей. Тысячи, миллионы нитей. Серых, белых, чёрных, красных, золотых. Каждая пульсировала, как живая, каждая что-то шептала, каждая помнила того, чьей жизнью была.
— Это всё люди? — спросила Эстель.
— Да, — ответил Мартин. — Те, кто когда-либо жил. Их нити хранятся здесь, между мирами. Пока кто-то помнит — они не исчезают.
— А когда некому помнить?
— Тогда они становятся частью стен. Частью лабиринта. Частью тьмы.
— Как я? — спросила Лисса.
— Ты не стала частью тьмы, — сказал Сократ. — Потому что тебя помнили.
— Кто?
— Ты сама. — Кот посмотрел на неё. — Ты помнила себя. Сто лет. Ты не забыла, кто ты. Это спасло тебя. Память — это нить. Самая прочная.
Лисса заплакала.
Тихо, не всхлипывая, просто слёзы текли по щекам и падали на чёрную шерсть Сократа. Он не стряхивал их. Коты не стряхивают слёзы детей. Они их впитывают. Чтобы тебе стало легче.
Они шли дальше.
Коридор разветвлялся, петлял, возвращался назад. Мартин останавливался, прислушивался, выбирал путь. Он чувствовал нити — те, что были завязаны правильно, и те, что оборваны. Он шёл на зов оборванных.
— Как ты находишь дорогу? — спросила Эстель.
— По голосам, — ответил он. — Они поют.
— О чём?
— О том, что не успели сказать. О любви. О прощении. О надежде. О страхе. О том, что жизнь слишком коротка, а смерть слишком длинна.
— Ты можешь их понимать?
— Не все. Только тех, кого я проводил. Их голоса я помню.
— Ты помнишь всех? — спросила Лисса.
— Всех, — ответил Мартин. — Тысячи. Десятки тысяч. Каждого, кто прошёл через мост за триста лет.
— Это тяжело.
— Это мой крест. — Он усмехнулся своей кривой усмешкой. — И моё благословение. Если бы я не помнил, я бы не мог помочь.
Они остановились перед развилкой. Три пути — три тоннеля, уходящих в темноту. Никакой подсказки, какой выбрать.
— Сократ, — сказал Мартин, — ты чувствуешь Эдгара?
— Я чувствую рыбу, — ответил кот. — На левом пути. Но это не точно. Может, мне просто хочется есть.
— Ты всегда хочешь есть.
— Нет, иногда я хочу спать. Или говорить умные вещи. Это три состояния кота. Голод, сон, мудрость. Всё остальное — суета.
— Помоги нам, — попросила Эстель.
— Я помогаю. — Сократ закрыл глаза. — Я думаю.
Он думал долго — целую минуту. Для кота это вечность. Потом открыл глаза и сказал:
— Правый. Эдгар на правом. Я чувствую его нить. Она пахнет страхом. И надеждой. Странное сочетание. Как селёдка с мёдом.
— Ты пробовал селёдку с мёдом?
— Во второй жизни. Не рекомендую. Первая жизнь была для молока, вторая — для экспериментов. Третья — для рыбы. Четвёртую я проспал. Пятую — потратил на философию. Шестая, седьмая и восьмая прошли незаметно. А в девятой я встретил тебя. И понял, что коты живут не девять жизней. А одну. Просто очень долго. Если рядом есть те, кого ты любишь.
Они пошли по правому коридору.
Тьма стала гуще. Нити на стенах — толще. Голоса — громче. Они звали их по именам, шептали, уговаривали, плакали, смеялись.
«Эстель, останься. Здесь нет боли. Здесь нет шрамов. Здесь ты снова будешь молодой. Будешь красивой. Будешь счастливой».
«Мартин, брось костыль. Тебе не нужны ноги здесь. Ты можешь летать. Ты можешь бегать. Ты снова станешь тем, кем был».
«Лисса, иди к нам. Мы твоя семья. Мама, папа, брат. Они ждут тебя. Мы все ждём».
«Сократ, здесь бесконечная рыба».
— Последнее — правда? — спросил кот.
— Нет, — сказал Мартин.
— Жаль. Тогда идём дальше.
Они шли, не оборачиваясь. Не слушая. Не веря. Потому что верить лабиринту — значит остаться в нём навсегда.
Они нашли Эдгара в тупике.
Он сидел на полу, прижавшись к стене из нитей, и смотрел перед собой пустыми глазами. Его нить — серая, тонкая — висела на запястье, завязанная узлом, но не отпускала его. Она держала, как верёвка держит утопающего, который не хочет, чтобы его спасали.
— Эдгар, — сказал Мартин.
Он поднял голову.
— Я не могу уйти, — прошептал он. — Я пытался. Я шёл к свету. Но тень пришла. Она сказала, что если я уйду, то заберёт с собой моего сына.
— Твой сын жив, — сказала Эстель. — С ним всё хорошо.
— Я знаю. Но тень сказала, что заберёт его завтра. Или через год. Или через десять лет. Рано или поздно. Смерть придёт за всеми. А я не хочу, чтобы она пришла за ним.
— Ты не можешь защитить его отсюда, — сказал Сократ. — Ты не можешь защитить его вообще. Смерть придёт, когда придёт. Не раньше и не позже. Твоя задача — не защищать его от смерти. А научить его не бояться её.
— Как?
— Живя. — Кот спрыгнул с рук Лиссы и подошёл к Эдгару. — Ты прожил хорошую жизнь. Ты был хорошим отцом. Ты дал сыну то, что важнее любой защиты, — любовь. Он помнит тебя. Он носит твою лошадку в своём сердце. И когда придёт его час, он не испугается. Потому что ты научил его, что смерть — это не конец. Это просто переход.
— Откуда ты знаешь? — спросил Эдгар.
— Я кот. Мы знаем такие вещи. Потому что мы каждый день ходим по грани. Девять жизней — это девять уроков. Главный урок: не бойся умирать. Бойся не успеть пожить.
Эдгар посмотрел на него долгим взглядом.
Потом встал.
— Ты прав, — сказал он. — Я боялся не за сына. Я боялся за себя. Я боялся, что если уйду, то меня забудут. Но меня не забудут. Пока он помнит — я жив.
— Ты будешь жить в нём, — сказал Мартин. — Всегда. Нить не рвётся, когда завязана любовью.
Он протянул руку, и Эдгар взял её.
Нить на его запястье вспыхнула золотым светом — не серым, как была, а ярким, тёплым, как солнце.
— Спасибо, — сказал Эдгар.
— Иди, — ответил Мартин. — Тебя ждут.
Эдгар улыбнулся.
И исчез.
Растаял в воздухе, как утренний туман, оставив после себя только свет — золотистый, тёплый, обещающий покой.
— Остался один, — сказал Сократ. — Лисса. Её нить мы не нашли.
— Она не здесь, — сказал Мартин. — Её нить не оборвана. Она запутана. В другой части лабиринта.
— Идём, — сказала Лисса. — Я не боюсь.
— Знаю, — ответил Мартин. — Ты сто лет не боялась. Ещё немного потерпи.
Они пошли дальше.
Лабиринт не хотел отпускать их.
Но они не собирались оставаться.
«Люди спрашивают, почему мы боимся смерти, — думал Сократ, сидя на руках у Лиссы и глядя в темноту. — Потому что мы не знаем, что там. А я знаю. Там — то же, что и здесь. Только без страха. Без боли. Без спешки. Там — вечность. И она не страшна. Она просто длинная. Как ночь перед рассветом. Как жизнь после любви. Как сон, в котором ты видишь тех, кого потерял. И они улыбаются».
— Ты чего замолчал? — спросила Лисса.
— Думаю, — ответил кот.
— О чём?
— О том, что рыбы я всё-таки дождусь. И это главное.
Лисса рассмеялась.
И смех её разогнал тьму на несколько шагов вперёд.
Продолжение следует...