— Оля, деточка, ты когда тушеное мясо в судок перекладывать будешь, лавровый лист оттуда вынь, бога ради, — донеслось из коридора царственное сопрано Юлии Романовны. — Он, если в подливе лишний час полежит, дает совершенно плебейскую горечь. А у меня, ты же знаешь, печень. Моя печень лишней драмы не выносит.
Ольга, стоявшая у плиты в фартуке цвета увядшей розы, молча перевернула тяжелой деревянной лопаткой шкворчащие на сковороде тефтели. За окном плавилась середина июня — то благословенное время, когда нормальные люди пакуют чемоданы на море, покупают черешню ведрами или хотя бы просто лежат пластом под вентилятором, симулируя обморок от жары.
Но у Ольги был свой персональный график, утвержденный три года назад семейным консилиумом в составе ее мужа Леши и, собственно, самой Юлии Романовны. Суббота — день генерального штурма трехкомнатной сталинки на проспекте Мира.
— Мама, лаврушку я уже выловила, она у меня на строгом учете, — отозвалась Ольга, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. — Вы лучше проверьте, Алена там ковры пропылесосила или просто шлангом по паркету повозила для создания шумового эффекта?
— Аленочка — творческий ребенок, у нее тонкое восприятие звуков, ей этот гул тяжело дается, — Юлия Романовна величественно проплыла мимо кухни в сторону гостиной, шурша шелковым халатом с павлинами. — К тому же, Кристина закрылась в спальне и учит билеты. Поступление в университет — это вам не баран чихнул. На кону семейная честь.
Семейная честь в понимании Юлии Романовны всегда стоила дорого, но оплачивалась почему-то исключительно из кармана Ольги и ее мужа Леши. Леша, к слову, в данный момент очень удачно «спасал» семейство от финансового краха — уехал на строительный рынок за какими-то особо дефицитными саморезами для тещиной дачи. Искал он их там уже четвертый час, и Ольга подозревала, что поиски проходят в стационарном режиме на летней веранде ближайшего чебуречного павильона.
На кухню, шаркая домашними тапками-зайцами, выползла восемнадцатилетняя Кристина. В руках у нее был пустой стакан из-под кефира, на дне которого сиротливо засыхала капля вчерашнего ужина.
— Мам, а есть че пожрать нормального? — уныло спросила старшая дочь, изучая взглядом кастрюли. — Опять эти тефтели? Ну мы же их в прошлые выходные ели. У меня от них уже лицо скоро станет круглое, как у Леонова в «Джентльменах удачи».
— Во-первых, здравствуй, дочь, — Оля выразительно посмотрела на грязный стакан. — Во-вторых, тефтели сделаны из отборной говядины, за которой я сегодня в семь утра на рынок бегала, пока ты десятый сон досматривала. И килограмм этой говядины стоит теперь столько, будто эту корову лично Георгий Жуков принимал на параде. Так что кушай и радуйся жизни.
— Ну мам, ну жарко же, — захныкала Кристина, ставя стакан прямо в раковину, на гору немытых тарелок. — Хочу окрошку. Или салат со шпинатом.
— Шпинат вон на балконе в горшке растет, Юлия Романовна его для красоты посадила, можешь пощипать, — Оля включила воду и принялась отмывать жирную сковороду. — А окрошку тебе папа сделает, когда с рынка вернется. Если, конечно, его там строительным мхом не завалит.
Из коридора послышался грохот. Это пятнадцатилетняя Алена, кажется, все-таки соизволила вытащить пылесос из шкафа, попутно уронив напольную вазу эпохи позднего соцреализма. Ваза, к счастью, была железная, из индийской латуни, поэтому пострадал только паркет, на котором появилась новая живописная вмятина.
— Оля! — тут же раздался панический крик свекрови. — Что там упало? Мой Царь-колокол? Боже, у меня подскочило давление. Найди в кухонном шкафу мои капли. На третьей полке, за банкой с сушеными грибами.
Ольга вздохнула, выключила воду и полезла в шкаф. Банка с грибами стояла на месте, покрытая легким слоем благородной кухонной копоти. За ней действительно обнаружился заветный флакончик. Цены на лекарства в аптеке за углом Оля знала наизусть — на прошлой неделе сама покупала Юлии Романовне этот сердечный эликсир, отдав сумму, на которую вполне можно было приобрести приличные летние туфли. Но туфли подождут, а печень и сердце свекрови — субстанции капризные, требующие регулярных финансовых вливаний.
— Держите ваши капли, Юлия Романовна, — Оля зашла в гостиную, где свекровь полулежала на диване, обмахиваясь журналом «Здоровье». — И не волнуйтесь вы так, ваза цела. Она еще нас всех переживет, там толщина металла как у танка Т-34.
— Ты не понимаешь, Оленька, это память о покойном после, — вздохнула пожилая дама, капая лекарство в рюмку с водой. — Мой супруг привез ее из Дели в семьдесят четвертом году. Тогда люди понимали толк в вещах. А сейчас? Понакупили пластика, смотреть тошно. Кстати, ты тюль в большой комнате когда планируешь стирать? Он уже от пыли стал цвета лондонского смога.
Оля замерла с флаконом в руке. Тюль. Пятиметровый кусок капрона с замысловатыми узорами, который нужно было снять с трехметрового потолка, засунуть в машинку, а потом — самое страшное — влажным вешать обратно, балансируя на шаткой табуретке, как заправский акробат под куполом цирка.
— Юлия Романовна, мы же договаривались, что окна и тюль — это программа на конец месяца, — мягко, но твердо сказала Оля, стараясь, чтобы в голосе не прорвались нотки профессионального кассира перед закрытием смены. — У меня сегодня по плану еще глажка вашего постельного белья и уборка на лоджии.
— Ой, ну конечно, у всех свои планы, — свекровь поджала губы и отвернулась к окну. — Когда я была в твоем возрасте, я успевала и на заводе в плановом отделе отсидеть, и обед из трех блюд приготовить, и окна к Пасхе помыть без всяких графиков. И никто обо мне не думал, как о прислуге. Сама, всё сама.
«Конечно, сама, — подумала Оля, возвращаясь на кухню. — Только у тебя тогда была государственная квартира, путевки от профсоюза в Гагру и муж, который не сбегал на рынок за саморезами при первых звуках уборки».
Входная дверь наконец скрипнула. На пороге появился Леша. Вид у него был виноватый, но сытый. В руках он держал маленький пластиковый пакетик, в котором сиротливо болтались четыре длинных шурупа.
— Оленька, еле нашел! — с порога заявил муж, упреждая любые допросы. — Представляешь, нужного калибра вообще нигде нет. Пришлось три раза весь строительный ряд обходить. Зато взял именно те, что надо!
— Я вижу, — Оля оглядела его сияющее лицо. — Судя по запаху, те самые саморезы подавали вместе с чесночным соусом и холодным квасом?
— Ну что ты сразу начинаешь, — Леша смутился и попытался боком проскочить в ванную. — Я просто заскочил в палатку, горло промочить. Жара-то какая на улице, дышать нечем.
— Папа пришел! — из комнаты выскочила Алена. — Пап, дай денег на мороженое. И на кино. Мы с девчонками в торговый центр собираемся.
— К маме, всё к маме, — Леша мастерски перевел стрелки, заходя в ванную и включая воду на полную мощность, чтобы заглушить дальнейшие расспросы.
Оля закрыла глаза и сосчитала до десяти. По системе йогов, про которую она как-то читала в очереди за полисом, это должно было помочь. Не помогло. Ей безумно захотелось прямо сейчас бросить лопатку, снять фартук, забрать свои честно заработанные деньги из тумбочки и уехать на дачу. Одна. Без детей, которые в свои пятнадцать и восемнадцать лет не могут даже тарелку за собой вымыть, и без мужа, чья главная жизненная доктрина заключалась во фразе «Ну ладно тебе, Оль, мама же пожилой человек».
Конфликт назревал давно, примерно как нарыв на здоровом теле. Каждые выходные превращались в день сурка. Оля, работавшая всю неделю в проектном институте с чертежами и графиками, в субботу утром превращалась в шеф-повара, клининг-менеджера и личного психотерапевта для капризной родственницы. Юлия Романовна искренне считала, что визиты снохи — это ее законная дань за то, что она в свое время «отдала» сына в надежные руки.
При этом финансовая сторона вопроса была еще более занимательной. Пенсия Юлии Романовны уходила на покупку «экологически чистых» продуктов в элитном магазине у дома и на бесконечные курсы здоровья, где ей рассказывали, как правильно дышать левой ноздрей для улучшения кармы. А вот коммунальные платежи за ее трехкомнатные хоромы, лекарства и мясо на тефтели оплачивались исключительно из скромного Олиного бюджета.
— Так, семейство, — Оля зашла в гостиную, где Алена уже вовсю листала ленту в телефоне, задрав ноги на диван. — Алена, ноги убрала. Кристина, иди сюда.
Дочери нехотя стянулись на зов. Юлия Романовна тоже приоткрыла один глаз, предчувствуя смену декораций.
— Значит так, — Оля сняла фартук и аккуратно сложила его на спинку стула. — У меня защемило поясницу. Совсем. Сидеть могу, стоять и тереть паркет — нет. Поэтому план меняется. Леша! Выходи из ванной, ты там уже полчаса мыло смываешь.
Муж показался на пороге, вытирая лицо полотенцем.
— Что случилось, Олюш?
— Случилось то, что великая субботняя уборка переходит в режим коллективного подряда. Леша, ты берешь тряпку и идешь мыть балкон. Там скопилось столько хлама, что скоро можно будет открывать музей советского быта. Алена, ты домываешь полы во всей квартире. Кристина, на тебе глажка утюгом. Все три комплекта белья, которые я постирала.
В комнате повисла зловещая тишина. Слышно было только, как на улице сигналит чья-то машина.
— Оля, помилуй, — первая пришла в себя свекровь. — Лешенька с работы устал, он мужчина, у него спина. И вообще, разве можно так командовать в чужом доме? Ты пришла сюда помогать, а устроила какой-то военный трибунал.
— Юлия Романовна, Лешенька сегодня устал исключительно от прогулок по рынку, — Оля оставалась монументально спокойной. — А у меня завтра тоже воскресенье, и я хочу провести его как человек, а не как загнанная лошадь на ипподроме. Если никто не хочет помогать — отлично. Я умываю руки. Еда в холодильнике, полуфабрикаты найдете. А я поехала к своей маме в пригород. Ей тоже, между прочим, забор покрасить надо.
— Мам, ну ты чего, обиделась что ли? — Кристина удивленно захлопала ресницами. — Из-за каких-то тряпок?
— Я не обиделась, Кристиночка. Я просто осознала свою истинную ценность в этой экосистеме. Оказывается, я здесь — бесплатное приложение к пылесосу и кастрюле. Так вот, подписка на приложение закончилась. Продлевать будете? Оплата наличными или трудом.
Леша переглянулся с матерью. В глазах мужа читался неподдельный ужас — он представил, что ему самому придется разбираться с кучами белья и мыть посуду, которую он привык видеть исключительно чистой и сухой в шкафчике.
— Оль, ну ладно тебе, брось, — Леша попытался обнять ее за плечи, но Оля технично увернулась. — Ну погорячилась и хватит. Давай я сам балкон помою, девчонки помогут. Мам, ну скажи ей!
Юлия Романовна демонстративно поджала губы и отвернулась к стене, всем своим видом показывая, что в подобные кухонные бунты она, как женщина высшего сословия, вмешиваться не намерена.
— Вот и отлично, — Оля взяла свою сумочку, висевшую на крючке в коридоре. — Ключи оставляю на тумбочке. Вернусь завтра вечером. Надеюсь увидеть квартиру в первозданном блеске, а не как после налета партизан.
Она вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. На душе было странное, давно забытое чувство легкости. Словно она сбросила с плеч мешок со старыми, никому не нужными книгами.
Вечер в пригородном поселке у собственной матери встретил Ольгу тишиной и ароматом цветущей сирени. Здесь никто не требовал вылавливать лавровый лист по секундомеру и не вздыхал по поводу утраченной мебели прошлого века. Мама просто налила ей чаю с мятой, выслушала короткий отчет о семейной революции и понимающе улыбнулась.
— Правильно сделала, дочка, — сказала мать, придвигая к ней вазочку с вареньем. — Передышка нужна всем. Пусть покрутятся. А то привыкли, что ты у них как вечный двигатель — и швец, и жнец, и на дуде игрец.
Оля спала в ту ночь как младенец, отключив телефон еще на подходе к дому. Никаких звонков, никаких «Оля, где лежат чистые носки» и «Оля, суп пересолен».
В воскресенье в пять часов вечера Ольга вернулась в город. На подходе к сталинке на проспекте Мира она невольно замедлила шаг. В окнах третьего этажа горел свет. Оля поднялась на лифте, открыла дверь своим дубликатом ключей и замерла на пороге.
Картина, представшая ее взору, заслуживала кисти великих мастеров жанра «критический реализм».
В коридоре стояла гробовая тишина. На кухне у раковины, уныло ссутулившись, стоял Леша. Перед ним высилась гора посуды, которая, кажется, за сутки только разрослась. На столе сидели Алена и Кристина, с несчастным видом перебирая какие-то бумажки. Кастрюля с тефтелями стояла на плите, сиротливо приоткрытая.
— О, явилась, — раздался с дивана слабый голос Юлии Романовны. — Спасительница наша. Ты представляешь, Леша вчера решил проявить инициативу и помыть балкон. В итоге он уронил туда банку с олифой, которая стояла там с восьмидесятого года. Теперь у нас весь ковер в коридоре пахнет как лакокрасочный завод. А девчонки пытались погладить белье и сожгли твою любимую шелковую блузку.
Оля прошла на кухню, заглянула в раковину, потом посмотрела на мужа. Леша выглядел так, словно только что вернулся со сдачи годового отчета, причем неудачной.
— Ну что, работнички, — тихо сказала Оля, чувствуя, как внутри закипает не злость, а какое-то странное, ироничное веселье. — Как успехи на ниве самообслуживания?
— Оль, мы старались, честное слово, — Леша повернул к ней мокрое лицо. — Но этот тюль... мы пытались его снять, и карниз немного... в общем, он теперь на одном шурупе держится. Как раз из тех, что я вчера купил.
Оля вздохнула, подошла к плите и заглянула в кастрюлю. Тефтели были сожжены снизу до черной корочки — видимо, кто-то пытался их разогреть, забыв налить воды.
— Так, понятно, — Оля отодвинула мужа от раковины. — Смена караула. Значит так, Леша, бери ковер и неси его на помойку, спасать там уже нечего, олифа — это приговор. Девчонки, марш в комнату, собирать осколки карниза. А с вами, Юлия Романовна, мы сейчас будем вести серьезный разговор. О тарифных ставках и разделении труда.
Свекровь приподнялась на локте, в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с легким испугом. Она поняла, что прежняя Оля, которая молча сносила все капризы ради «мира в семье», осталась где-то там, в середине июня, на строительном рынке вместе с дефицитными саморезами.
Оля повязала фартук, но в этот раз он сидел на ней как бронежилет. Она обернулась к притихшему семейству и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у подчиненных на работе обычно холодели поджилки.
Казалось бы, бунт подавлен, и жизнь должна вернуться в привычную колею, но у Юлии Романовны в запасе оставался главный козырь, о котором Ольга даже не догадывалась. На следующий день, когда Леша ушел на работу, а девчонки убежали на речку, свекровь вызвала Ольгу на серьезный разговор в гостиную, предварительно заперев входную дверь на все задвижки. На столе перед пожилой дамой лежал старый, потертый кожаный блокнот с пожелтевшими страницами, а рядом — странный запечатанный конверт с сургучной печатью, на котором размашистым почерком покойного посла было написано: «Вскрыть только в случае крайней семейной нужды».
— Оля, присядь, — Юлия Романовна кивнула на кресло с таким видом, будто собиралась зачитать завещание португальского короля. — Раз уж ты решила перевести наши отношения на язык сухих цифр и тарифов, пора открыть карты. В этом конверте — то, что твой покойный свекор оставил на самый крайний случай.
Ольга медленно опустилась на скрипнувший стул, не снимая резиновых перчаток, покрытых мыльной пеной после мытья плиты. Внутри шевельнулось смутное нехорошее предчувствие. «Ну всё, — подумала она, — сейчас начнется драма в духе фильмов Пырьева. Либо там старинные облигации тридцатых годов, либо план тайника в подвале, где зарыт столовый набор из нержавейки».
— И что там, Юлия Романовна? — Оля иронично прищурилась. — Секретные чертежи советского лунохода? Или долги за гараж в кооперативе?
— Бери выше, Оленька, — свекровь аккуратно, кончиком пилочки для ногтей, поддела сургуч. — Здесь документ на владение половиной кирпичного дома в ближнем Подмосковье. Поселок Кратово. Сторона генеральских дач. Твой свекор оформил его на меня еще в восемьдесят девятом, в обход всех родственников. Я эту тайну тридцать лет хранила, даже Леше не говорила, чтобы не баловать обалдуя.
Оля замерла. Кратово. Середина июня. Место, где сосны высотой с пятиэтажку, воздух пахнет смолой и земляникой, а сотки земли стоят столько, будто под ними залежи уральских изумрудов. Это вам не шесть соток в низине с вечным туманом, куда Леша за саморезами ездил.
— И при чем тут наши тарифные ставки? — осторожно спросила Оля, стаскивая перчатку.
— А при том, — Юлия Романовна победоносно расправила плечи. — Дом пустует пять лет. Там нужно навести порядок. Покрасить веранду, разобрать чердак, посадить приличные цветы, а не этот твой укроп. Я думала нанять людей, но чужие руки — это всегда воровство и халтура. Предлагаю сделку. Ты берешь на себя этот объект. Но не как обслуга, а как управляющий партнер.
— Это как это? — Оля даже подалась вперед. — С какого перепугу я стала партнером?
— С такого, что вторую половину дома занимает мой двоюродный брат, академик Аркадий Львович, — свекровь поморщилась, словно съела лимон без сахара. — Человек невыносимый, зануда, питается исключительно овсянкой и считает, что все женщины кругом — существа третьего сорта. Если ты сможешь отвоевать у него нашу половину веранды и заставить его уважать наши границы — перепишу эту дачу на твоих девчонок. На Кристину и Алену. Равными долями. Ну, что скажешь, капитан?
Оля посмотрела на пожелтевший лист бумаги с гербовой печатью. В голове мгновенно закрутился калькулятор. Своя дача в Кратово для дочерей — это не просто путевка в жизнь, это стратегический плацдарм. Но академик-зануда... Это посерьезнее, чем отмыть духовку после сбежавших тефтелей.
Через неделю семейный бронепоезд в составе Ольги, Леши и Юлии Романовны высадился на станции Кратово. Девчонок оставили дома под предлогом подготовки к экзаменам, хотя на самом деле Оля просто пожалела их нежные нервные клетки.
Дача встретила их вековым покоем, зарослями дикого малинника и монументальной тишиной, которую тут же нарушил Леша, умудрившийся при разгрузке багажника вывалить банку с краской прямо на старую деревянную дорожку.
— Леша, ну ты уникальный человек, — вздохнула Оля, глядя на образовавшееся изумрудное пятно. — Тебе только в цирке выступать с номерами «Разрушение в радиусе метра». Иди ищи растворитель.
На шум из соседской половины веранды вышел сам академик Аркадий Львович. Это был поджарый старик в безукоризненно чистом полотняном костюме, с суровым лицом полярного исследователя. В руках он держал толстую книгу и фарфоровую чашку.
— Юля, — ледяным тоном произнес он, проигнорировав Ольгу и Лешу. — Я надеялся, что твой визит обойдется без шумовых эффектов. Твой сын, как я вижу, унаследовал отцовскую грацию бегемота в посудной лавке. И что это за ядовитый колер на дорожке? Это же нарушает эстетику ландшафта.
Юлия Романовна тут же сделала вид, что у нее закружилась голова, и начала медленно оседать на садовую скамейку, ища в кармане платок. Капли были забыты в городе, поэтому роль громоотвода официально перешла к Ольге.
— Здравствуйте, Аркадий Львович, — Оля шагнула вперед, заслоняя собой растерянного мужа. — Я Ольга, невестка Юлии Романовны. По поводу колера не волнуйтесь, через двадцать минут тут будет чище, чем в вашей операционной, или где вы там свои симпозиумы проводите. А по поводу шума — мы приехали приводить нашу половину в порядок. Так что стук молотка в ближайшие три дня — это неизбежная плата за будущее соседское счастье.
Академик удивленно поднял бровь. Видимо, он привык, что кузина Юля при его появлении сразу начинала пить валидол и жаловаться на судьбу, а тут перед ним стояла женщина с решительным лицом начальника строительного треста.
— Энергично, — процедил старик. — Но имейте в виду, любезная, после девятнадцати ноль-ноль в этом поселке наступает час тишины. Если я услышу хоть один аккорд вашего семейного быта, я вызову председателя кооператива.
— Договорились, — Оля лучезарно улыбнулась. — А если вы после девятнадцати ноль-ноль будете слишком громко шуршать своими научными трудами, я начну варить варенье из лесной земляники, и весь аромат пойдет на вашу сторону. Посмотрим, кто первый не выдержит.
Аркадий Львович хмыкнул, круто повернулся на каблуках и скрылся в доме, плотно прихлопнув дверь.
— Оля, ты смелая женщина, — прошептал Леша, вылезая из-за кустов сирени с бутылкой керосина. — Он же у нас в семье считается главным людоедом. Папа его всегда стороной обходил.
— Ваш папа дипломатом был, его учили улыбаться и лавировать, — Оля отобрала у мужа керосин и ловко плеснула на пятно краски. — А меня в проектном институте учили работать с подрядчиками, которые цемент налево продавали. Меня вашим академиком не напугаешь. Так, Леша, бери кисть, пошли обновлять веранду. Юрию Романовну — на веранду в кресло, пусть осуществляет общее художественное руководство.
Три дня пролетели в режиме трудового десанта. Оля творила чудеса логистики. Леша, под чутким и непреклонным руководством жены, забил все гвозди, которые шатались последние двадцать лет, починил ступеньки и даже не разу не упустил молоток на ногу. Юлия Романовна сначала пыталась капризничать, требуя «особого чая с чабрецом», но, получив от Оли четкий фронт работ по перебиранию старых журналов «Наука и жизнь», увлеклась и перестала симулировать сердечные приступы.
К вечеру воскресенья дача преобразилась. Веранда сияла свежей белой краской, старые занавески были выстираны и пахли речной прохладой, а на столе дышал паром огромный пузатый чайник.
Аркадий Львович появился на пороге ровно в семь вечера, как по часам. Он долго осматривал преобразившуюся территорию, подозрительно шмыгая носом. С Олиной половины веранды доносился умопомрачительный запах свежезаваренного чая со смородиновым листом и мятой. На тарелке высилась гора аккуратных бутербродов с сыром и свежим огурцом.
— Хм, — сказал академик, останавливаясь у невидимой границы, разделяющей веранду на две части. — Вижу, вы уложились до девятнадцати часов. Дисциплинирует.
— Заходите чай пить, Аркадий Львович, — просто сказала Оля, наливая заварку в большую фарфоровую кружку. — У нас и сухари есть, настоящие, ванильные. Печень не пострадает, мы проверяли.
Старик постоял секунду, борясь с вековым чувством собственного величия, но аромат смородины оказался сильнее. Он медленно подошел к столу и присел на край стула.
— Ну хорошо, Юля, — обратился он к сестре. — Должен признать, твоя невестка обладает редким качеством — она умеет организовывать пространство без лишнего визга. Это ценно. В наше время таких женщин уже не делают.
Юлия Романовна чинно кивнула, отпивая чай. Она посмотрела на Ольгу, потом на сына Лешу, который с аппетитом уплетал бутерброд, и впервые за много лет в ее взгляде не было ни тени превосходства.
— Да, Аркаша, — сказала свекровь. — Оля у нас — золотой фонд. Я, признаться, сама только недавно это в полной мере осознала.
Оля улыбнулась про себя, подливая академику кипятку. Главный бой этой июньской кампании был выигран. И выигран не криками и скандалами, а чистыми полами, вовремя забитыми гвоздями и полным пониманием собственной силы. Статус «обслуги» был официально аннулирован и сдан в архив семейной истории. Впереди было целое лето, и Оля точно знала, что теперь эти выходные будут принадлежать только ей и ее правилам.