В заимке, у реки Еринат, где тайга смыкается стеной, редко гасили лампаду.
Старый Карп Осипович, глава семьи, уже с трудом поднимал отяжелевшие веки. Молитва давалась ему через кашель и одышку.
— Саввин, — позвал он старшего сына.
— Подь сюды. Почитай «Часы».
Саввин, рослый и медлительный, как медведь в берложьей дремоте, взял книгу. Читал он — с запинкой, глотая окончания, путая тропари.
— Не то, — Карп Осипович отвёл взгляд.
— Димитрий, ты.
Димитрий — живой, вертлявый, больше любивший силки да капканы — вовсе сбился на середине псалма, зашелестел страницами, засопел.
В углу, у печи, сидела Агафья. Пятнадцатая весна ей шла.
Руки — в цыпках, платок — выцветший до белизны.
Но глаза — как две свечки в ночном оконце: ровные, светлые.
— Тятя, дозволь мне, — тихо молвила.
Саввин фыркнул:
— Девка — да перед Богом стоять? Не порядок.
— А ты порядок сперва выучи, — осадил его Карп Осипович.
— Мать ваша, царство ей небесное, на себе всю веру тащила, покуда жива была. Не в полу дело. В разумении.
Димитрий хмыкнул, отложил книгу:
— У ей ума — на троих. Она «Жития» наизусть шепчет, когда по грибы идёт. Я сам слыхал.
Агафья приблизилась к отцу. Тот протянул ей старое, в кожаном переплёте, Евангелие — то, что прадед из самого Соловецкого вынес.
— Чти, — велел коротко.
Она не стала перелистывать. Открыла — и ровно на той странице, где «Зачало о Марфе и Марии». И потекли слова — без запинки, без спешки, словно сама река Еринат заговорила:
— Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе, едино же есть на потребу...
Саввин опустил голову. Димитрий перестал вертеть в пальцах ножик.
Карп Осипович слушал, прикрыв глаза. Когда Агафья кончила, он помолчал. Потом сказал так, будто приговор выносил:
— Отныне ты у нас за старшую по службе. Книги читать — тебе. Обряды править — тебе. Мать померла. Мне слабеть. А вера без головы — не вера, а брёвна.
— А коли я ошибусь? — шепнула Агафья.
— Ты не ошибаешься, дочка, — старик поднял на неё серые, выцветшие глаза.
— Ты самая смышлёная. Тебе Господь дал не память даже — а самую сердцевину. Береги.
Саввин вздохнул, перекрестился на образ. Димитрий выскользнул в сени — то ли дрова колоть, то ли слёзы скрыть.
А Агафья осталась у лампады. Поднесла спичку — и огонёк взбежал по фитилю без единой искры в сторону.
Как будто и вправду знал, кому гореть.