— Юра, я, конечно, женщина широкой души, но почему в нашей теплице вместо голландских помидоров колосится чужая рассада пупырчатых огурцов? И почему на моей любимой веранде спит незнакомый мужчина в семейных шортах со слониками?
Маша стояла посреди кухни их городской квартиры, сжимая в руках пустой заварочный чайник. За окном плавилась середина июня, асфальт пах раскаленным летом, а в холодильнике уныло доживала свой век кастрюля с остывшими щами.
Юра, сидевший за столом в растянутой майке, даже не вздрогнул. Он меланхолично ковырял вилкой утреннюю яичницу, которая уже успела покрыться сизого цвета глянцевой корочкой.
— Маш, ну чего ты сразу шумишь? — Юра попытался сделать лицо человека, который постиг дзен, но получилось лицо человека, который просто не доспал. — Может, это строители? Или забор кто пришел чинить? Ты же сама говорила, что штакетник покосился.
— Строители? — Маша зловеще усмехнулась, опустив чайник на стол с таким стуком, что зазвенели чайные ложки в серванте. — Строители не пьют мой коллекционный чай из бергамота, купленный на тринадцатую зарплату, и не развешивают свои мокрые полотенца на кусты смородины. И уж точно они не называют твою маму «наша спасительница Кирочка».
Конфликт зрел давно, как нарыв на здоровом теле пригородного хозяйства. Дача в пригороде была гордостью Маши. Шесть соток чистейшего, выстраданного счастья, где каждый куст крыжовника был посажен лично ею под аккомпанемент радиоточки и Юрины вздохи о том, что «проще все купить на рынке». Землю они покупали три года назад в кредит, за который расплачивались долго и нудно, экономя на зимних сапогах и хорошей колбасе. И вот теперь, когда кредит был закрыт, а на участке красовался аккуратный щитовой домик с верандой, там обнаружилась посторонняя фауна.
В этот момент в кухню шлепая босыми ногами вошла семнадцатилетняя Диана. На ходу она пыталась соорудить на голове некое подобие гнезда из длинных волос и одновременно листала что-то в телефоне.
— Мам, а где мои белые шорты? — капризно протянула дочь. — Мне Толик сказал, что мы на дачу едем. Я уже и купальник собрала. Там пацаны на озере обещали на скутере покатать.
— Дианочка, шорты в стирке, а на дачу мы пока не едем, — отрезала Маша, усаживаясь на табурет. — Наша дача сейчас больше напоминает филиал Казанского вокзала. Там расположился табор.
— Каких еще цыган? — из коридора высунулся двадцатилетний Толя, лениво жующий кусок черствого батона с сыром. — Мам, если там цыгане, я свои кроссовки новые там не оставлю. Они три тысячи стоили по акции.
— Если бы цыгане, Толечка, я бы еще поняла. Цыгане — народ музыкальный, у них гитары. А там сидит кузен твоей бабушки по линии троюродного забора. И зовут его, кажется, Эдуард. Или Альберт. В общем, что-то среднее между коньяком и консерваторией.
Юра вздохнул так тяжело, будто на его плечи легли все долги отечественного автопрома.
— Маша, ну Кира Алексеевна просто хотела как лучше. Она же не знала, что мы в эти выходные соберемся. У Алевтины Марковны, ее сестры, в квартире ремонт. Залили их сверху, понимаешь? Там потолок упал прямо в таз с холодцом. Куда людям идти?
— В гостиницу, Юра. Или к твоей маме в ее двухкомнатную сталинку, где в большой комнате можно роту солдат разместить вместе с полковым оркестром, — Маша скрестила руки на груди. — Но Кира Алексеевна почему-то свою лакированную мебель бережет, а нашу дачу решила превратить в санаторий для неимущих родственников. И главное, Юра, главный вопрос на повестке дня: откуда у них ключи?
В кухне повисла звенящая тишина. Было слышно только, как на плите тихонько остывает чайник, да за окном глухо сигналит мусоровоз. Юра вдруг проявил повышенный интерес к узору на клеенке, начав соскребать ногтем несуществующую крошку.
— Юра, я жду, — Маша понизила голос до опасного регистра, каким обычно завучи разговаривают с прогульщиками. — Мы заказывали два комплекта. Один у меня, второй у тебя. Третий лежал в серванте в коробочке из-под чая. Вчера я туда заглянула, а там вместо ключа — пуговица от старого пальто и сушеный лавровый лист. Изъятие произведено профессионально, без шума и пыли.
— Ну... Мама попросила съездить, полить цветы, — пробормотал Юра, не поднимая глаз. — Она сказала, что у нее сердце болит за твои гладиолусы. Ну я и дал. На один день. Она, наверное, просто сделать дубликат успела. Для подстраховки. Вдруг мы ключи потеряем?
— Подстраховалась она, значит, — Маша поднялась с табурета, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев советского труженика, у которого пытаются отобрать законные шесть соток. — Забота о гладиолусах приняла промышленные масштабы. Диана, Толя, собирайтесь. Мы едем на дачу. Будем проводить инвентаризацию и депортацию.
— Ой, мам, только без скандалов, а? — заныла Диана. — Мне стыдно, когда ты кричишь. Ты сразу становишься похожа на продавщицу из овощного.
— А я и не буду кричать, доченька, — ласково улыбнулась Маша. — Я буду действовать строго в рамках жилищного кодекса и здравого смысла. Юра, заводи свою ласточку. И не дай бог по дороге у нас закипит радиатор, как в прошлый раз. Я тогда прямо на трассе выйду и автостопом доберусь, но до дачи доеду.
Через сорок минут старенькая «шестерка» Юры, жалобно покряхтывая рессорами, катила по проселочной дороге. В салоне пахло старым поролоном, бензином и Машиными решительными намерениями. Юра молча крутил руль, Толя сзади пытался спать, уткнувшись носом в стекло, а Диана судорожно подкрашивала ресницы, надеясь, что на озере все-таки найдутся те самые мальчики на скутере.
Дачный кооператив встретил их привычным шумом: где-то жужжала газонокосилка, пахло шашлыками и свежескошенной травой. Но стоило Юриной машине затормозить у их забора, как Машино сердце ухнуло куда-то в район садовых калош.
На калитке висел совершенно новый, блестящий навесной замок. Прежний, аккуратный и аккуратно смазанный Юрой, валялся тут же, под кустом лопуха. А на веранде, в Машином плетеном кресле-качалке, сидела сама Кира Алексеевна. В шелковом халате с драконами, с веером в руке и с таким видом, будто она как минимум владелица усадьбы Кусково, принимающая челобитные от крепостных.
Рядом, на надувном матрасе прямо среди грядок, возлежал тот самый мужчина в шортах со слониками. На его животе покоилась тарелка с остатками вчерашнего ужина, а вокруг летали разомлевшие от жары мухи.
— О, приехали! — величественно провозгласила Кира Алексеевна, даже не приподнимаясь с кресла. — Юрочка, Машенька, а мы вас только к вечеру ждали. Эдик, проснись, хозяева приехали. Эдик, ну что ты как неродной!
Мужчина на матрасе издал неопределенный звук, похожий на хрюканье сытого борова, и перевернулся на другой бок, подставив солнцу бледную, покрытую редким волосом спину.
— Кира Алексеевна, — Маша подошла к калитке, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются на прутьях забора. — Я, конечно, дико извиняюсь, но почему на моих воротах висит амбарный замок, от которого у меня нет ключа? И почему ваша родня устроила лежбище котиков прямо на моей клубничной грядке «Виктория»? Она вообще-то только усы пустила!
Кира Алексеевна плавно обмахивалась веером, на котором были изображены китайские пагоды. Лицо ее выражало крайнюю степень христианского терпения к неразумным детям.
— Машенька, деточка, ну зачем же с порога так кричать? От этого цвет лица портится, и печень страдает. Замок пришлось поменять, потому что старый совсем разболтался, Эдик едва смог открыть. А Эдик, между прочим, инвалид второй группы по линии вегетососудистой дистонии, ему волноваться нельзя. Им в городе дышать нечем, у Алевтины же погромы, мастера стены штробят, пылища!
— А у нас тут, значит, бесплатный санаторий «Дыши полной грудью»? — Маша протиснулась сквозь калитку, которую Юра услужливо придержал. — Юра, ломик в багажнике возьми, замок этот сними и верни наш. Кира Алексеевна, я все понимаю, родственные связи, ремонт, дистония. Но почему без моего ведома? Это наша дача. Мы за нее три года пустые щи хлебали.
— Мама, ну правда, как-то неудобно получилось, — робко подал голос Юра, прячась за широкую спину жены. — Могла бы хоть позвонить.
Кира Алексеевна поджала губы так, что они превратились в узкую ниточку. Веер захлопнулся со звуком выстрела.
— Юрочка, я сыну звонить должна, чтобы в его собственный дом приехать? — драматическим шепотом произнесла она, прижимая ладонь к груди, где под халатом угадывалось массивное янтарное ожерелье. — Я тебя, между прочим, без отца растила, ночами не спала, пальто свое последнее продала, чтобы тебе на выпускной костюм купить! А теперь меня в дом не пускают? Маша, я не знала, что ты такая собственница. Земля — она общая, божья.
— Земля-то божья, Кира Алексеевна, а вот забор, сайдинг и насос в колодце — вполне себе коммерческие, по накладным купленные, — Маша подошла к надувному матрасу и носком туфли аккуратно двинула Эдика в бок. — Мужчина, подъем. Время одиннадцать часов, пора и честь знать. Грядку освобождаем.
Эдик резко сел, протирая глаза. Оказалось, что ему лет под пятьдесят, у него жиденькие усики и взгляд человека, который твердо уверен, что весь мир ему должен за факт его существования.
— Слышь, хозяйка, ты чего толкаешься? — недовольно прохрипел он. — Я, между прочим, Кире Алексеевне за постой пятьсот рублей пообещал. За бензин, так сказать. Так что имею право на отдых.
Маша медленно повернулась к свекрови. В ее глазах зажглись такие огни, что даже Юра сделал шаг назад, наступив на ногу Толе.
— Пятьсот рублей? — переспросила Маша. — Кира Алексеевна, вы решили открыть здесь гостиничный бизнес? Дачный отель «У Кирочки»? Пятьсот рублей за сутки или за неделю? И куда идет чистая прибыль, стесняюсь спросить? На покупку нового веера?
— Машенька, ну это же символически! На керосин для плитки! — Кира Алексеевна попыталась вернуть лицу выражение невинного агнца. — Они же со своим сахаром приехали. И полмешка картошки привезли, вон в сенях стоит.
В этот момент из домика вышла полная женщина в бигуди и цветастом сарафане. В руках она держала Машину любимую фарфоровую супницу, из которой валил густой пар.
— Кирочка, а я там супчик сварила из тушенки! — радостно закричала женщина, но, увидав Машу, осеклась. — Ой, здравствуйте. А вы, наверное, Маша? А мы тут... обживаемся потихоньку. Куда у вас тут помойное ведро выносить? А то старое мы под огурцы приспособили.
Маша посмотрела на супницу. Настоящий дулевский фарфор, подарок покойной бабушки. Из нее ели только по большим праздникам, когда собиралась вся семья. Теперь в ней плескалась сомнительного вида жижа с плавающими кружками жира от дешевой тушенки.
— Так, — сказала Маша очень тихо, но этот тон заставил даже птиц на соседней березе замолчать. — Юра, неси ломик. Толя, бери матрас вместе с Эдуардом и выноси за ворота. Диана, иди в дом, собери все чужие вещи в мусорные пакеты. Кира Алексеевна, вас я не гоню, вы матушка мужа моего, но халат с драконами придется снять — это моя пляжная накидка, которую я на море покупала.
— Да как вы смеете! — взвизгнула женщина в бигуди, крепче прижимая к себе супницу. — Мы родственники! Мы право имеем! Кира Алексеевна, вы же говорили, что тут все ваше! Что сын вам этот дом подарил на юбилей!
Юра покраснел так, что стал похож на спелый помидор сорта «Бычье сердце».
— Мама... — пролепетал он. — Я такого не говорил. Я сказал, что ты можешь иногда приезжать... на выходные... чаю попить.
— Ах так? — Кира Алексеевна величественно встала с кресла-качалки, запахнув накидку с драконами. — Родного сына против матери восстановила! Ведьма! Мещанка! Да чтоб ваши помидоры фитофтора съела! Алевтина, Эдик, собираем вещи. Мы уезжаем в город. Пусть они тут своей землей подавятся. Юра, не звони мне больше. У меня нет сына.
— Мам, ну ладно тебе, — Юра шмыгнул носом, но с места не двинулся. Машин взгляд действовал на него получше любого парализатора.
Следующий час напоминал кадры из комедий Гайдая. Алевтина в бигуди с причитаниями запихивала в старые сумки свои шмотки, Эдик, матерясь сквозь зубы, сдувал матрас, который никак не хотел влезать в багажник их старого «Москвича», припаркованного за углом. Кира Алексеевна стояла у калитки в позе памятника Минину и Пожарскому, держа в руках пакет со своим сахаром.
Когда за чужой машиной захлопнулись двери и она, чихая дымом, скрылась за поворотом, на участке воцарилась тишина. Лишь на веранде сиротливо покачивалось пустое кресло.
Маша зашла в дом. На кухне царил хаос: на столе громоздились грязные тарелки, в углу стоял тот самый мешок червивой картошки, а в дулевской супнице застывал жир.
— Ну что, хозяева, — Маша устало опустилась на стул. — Повоевали. Юра, иди отмывай кастрюли. Толя, бери лопату, посмотри, что там этот Эдик с грядками сделал. Диана, наводи порядок в комнате.
Юра подошел сзади, осторожно положил руки Маше на плечи.
— Маш, ну прости ты ее. Она пожилой человек, у нее пунктик на тему «я тут главная». Больше я ей ключи не дам, честное слово.
— Ты-то не дашь, Юрочка, — Маша вздохнула, глядя на застывающий жир в супнице. — Только твоя мама из тех женщин, которые если не через дверь, так через форточку пролезут. Чувствует мое сердце, это еще не конец марлезонского балета.
Вечер прошел в трудах. Маша драила кухню, Юра чинил старый замок, дети, ворча, собирали мусор. К семи часам вечера дача снова приняла свой первозданный, уютный вид. Заварили свежий чай с мятой, Толя притащил из магазина печенье. Жизнь потихоньку возвращалась в мирное русло, июньский вечер дарил прохладу, и Маша даже начала сомневаться, не слишком ли круто она обошлась с родственниками.
Все сомнения рассеялись в девять вечера, когда у Юры в кармане бешено запел мобильный телефон. Он посмотрел на экран, сглотнул и беззвучно одними губами произнес: «Мама».
— Включай громкую связь, — скомандовала Маша, придвигая к себе чашку.
Юра нажал кнопку. Из динамика раздался не плач и не проклятия, а вполне себе бодрый, даже торжествующий голос Киры Алексеевны.
— Юрочка, сынок, я тут подумала... Вы там с Машей люди молодые, горячие, погорячились — и ладно, я зла не держу. Мы тут с Алевтиной до города доехали, и она вспомнила одну вещь. У ее мужа, покойного штурмана дальнего плавания, осталась старая приватизированная доля в той земле, где ваш кооператив стоит. Они еще в девяностых там участки получали, просто документы в архиве лежали. Так вот, Юрочка, по этим документам половина вашей грядки с клубникой и колодец аккурат на ее территории находятся. Так что завтра мы приедем с геодезистом. Будем забор переносить. Целую вас, спокойной ночи!
В трубке пошли короткие гудки. Юра медленно опустил руку с телефоном на стол. Толя застыл с печеньем во рту, а Диана округлила глаза.
Маша медленно допила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на мужа. В ее голове уже рождался план встречного танкового удара, включающий в себя подъем архивных карт кооператива с 1984 года и звонок её троюродному брату-адвокату, который специализировался на земельных спорах и ненавидел штурманов.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение...