Ткач назначил встречу в забегаловке на выезде из города — место, которое даже в будний вечер пустовало на три четверти. Пластиковые столы с липкими салфетницами, пахнущий прогорклым фритюром воздух и телевизор в углу, беззвучно транслирующий футбол. Конспиратор из майора в отставке был так себе, но Вера оценила жест: он не хотел светиться в городе.
Алексей Иванович Ткач сидел в дальнем углу, спиной к стене, и методично уничтожал порцию пельменей. При виде Веры он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и кивнул на стул напротив.
— Выглядишь хреново, — констатировал он.
— Спасибо, — Вера села, положила руки на стол. — Ты тоже не помолодел.
Ткач хмыкнул. За те полгода, что прошли с его отставки, он обзавёлся седой щетиной и мешками под глазами. Костюм сидел мешковато, галстук отсутствовал. Бывший майор, а теперь просто уставший мужик, который слишком много знал о монстрах.
— Я говорил тебе быть осторожной, — сказал он без предисловий.
— Я осторожна.
— Ты встречалась с ним. Дважды. В своей квартире и в парке. Это по-твоему осторожность?
Вера напряглась.
— Ты следил за мной?
— Не за тобой. За ним, — Ткач достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул ей. — Я попросил старых коллег отследить его передвижения. Неофициально. Он знает, что за ним смотрят, кстати. И не прячется.
Она развернула лист. Распечатка с камер наблюдения: железнодорожный вокзал, гостиница «Ока», парк Горького — дата, время, фотографии. Всё точно, как в полицейском рапорте.
— Он специально это делает, — тихо сказала Вера. — Хочет, чтобы я знала: он прозрачен. Открыт. Ему нечего скрывать.
— Или хочет, чтобы ты так думала, — возразил Ткач. — Ты психолог, ты должна понимать разницу между прозрачностью и её имитацией.
Вера сложила лист и сунула в сумку. Подошла официантка, поставила перед ней чашку растворимого кофе. Вера сделала глоток, поморщилась.
— Ты сказал по телефону, что в городе кто-то из его бывших знакомых.
Ткач помрачнел. Достал сигареты, закурил, не спрашивая разрешения — в этой забегаловке всем было плевать.
— Помнишь дело «Таксидермиста»? Семь трупов?
— Я его не забуду до смерти.
— Следователи тогда отрабатывали версию о сообщнике. Не все убийства мог совершить один человек — некоторые тела были перемещены на большие расстояния, и требовалась физическая сила, которой у твоего брата, при всей его подготовке, не хватало. Он же художник, не грузчик.
Вера кивнула. Она помнила эту версию. Её обсуждали на суде, но адвокаты Влада успешно разбили доводы обвинения: эксперты разошлись во мнениях, и присяжные не приняли гипотезу о сообщнике как доказанную.
— Следствие проверяло несколько человек, — продолжил Ткач, стряхивая пепел в пластиковую тарелку. — Однокурсники по худграфу, какие-то маргиналы из андеграундной тусовки, в которой он вращался. Но никого не связали с делом напрямую. А потом суд вынес приговор, и версию закрыли.
— Но ты в неё верил.
— Я верил в неё до вчерашнего дня, — Ткач подался вперёд, понизив голос. — А теперь я знаю. Четыре дня назад в ваш город перевелась из Новосибирска женщина по имени Айя Ильинична Рахманова. Сорок один год. Бывшая художница, бывшая арт-терапевт, бывшая пациентка психоневрологического диспансера с диагнозом «шизотипическое расстройство». В деле она фигурировала как свидетельница. Знаешь, где она работала за год до первых убийств?
— Где?
— В том же детском саду, где твой брат преподавал рисование. Они вели совместный кружок. «Арт-терапия для одарённых детей». Красивое название, да?
У Веры пересохло во рту. Детский сад. Тот самый, куда ходил Даня Князев. Тот самый, откуда Влад месяц назад, после освобождения, забрал Алису в розовой куртке.
— Она проходила по делу, — медленно произнесла Вера. — Но её не привлекли.
— Не смогли. У неё было железное алиби на два эпизода, а на остальные — косвенные улики, которые адвокаты разбили в пух и прах. К тому же экспертиза признала её ограниченно вменяемой. Судья отказался включать её в обвинительное заключение.
— И теперь она здесь.
— Сняла квартиру в Заречье, в двух кварталах от парка Строителей. Зарегистрировалась как самозанятая, якобы собирается давать частные уроки рисования. Я проверил: никакой рекламы, никаких объявлений. Но зато в день приезда она сняла в банкомате крупную сумму наличных, происхождение которых неизвестно.
Вера почувствовала, как внутри разрастается холодная пустота. Два квартала от парка Строителей. Там, где она спасала пару с детьми. Там, где она кричала на них, что смерть — не искусство.
— Ты думаешь, они в сговоре?
— Я думаю, что твой брат не просто так выбрал этот город, — твёрдо сказал Ткач. — И не просто так он вышел на тебя в первый же день. Он что-то планирует, Вера. И эта женщина — часть его плана.
— Почему ты так уверен?
Ткач затушил сигарету и долго смотрел на Веру тяжёлым, немигающим взглядом.
— Потому что сегодня утром я получил ответ на запрос из новосибирского архива. Они прислали копию одного любопытного документа. Это внутренняя переписка следователей за месяц до суда. Оказывается, у них был свидетель — мелкий уголовник, который утверждал, что видел Рахманову вместе с Горелым в ночь четвёртого убийства. Через два дня после дачи показаний его нашли мёртвым. Передозировка героина. Хотя все знали, что он никогда не кололся.
— И ты молчал? — Вера повысила голос, и редкие посетители забегаловки обернулись.
— Я узнал об этом только сегодня, — жёстко ответил Ткач. — Меня отстранили от дела за три недели до суда. Перевели в другой отдел. Формально — по состоянию здоровья, неформально — потому что я слишком рьяно копал. Кому-то наверху было выгодно, чтобы дело закрыли быстро и без лишних фигурантов.
Вера откинулась на спинку стула. В висках стучало. Шизотипическое расстройство. Арт-терапия. Совместный кружок. Айя Рахманова. Ещё одна тёмная фигура из прошлого, которая материализовалась в её городе, в её жизни.
— Мне нужен её адрес, — сказала она.
— Исключено, — отрезал Ткач. — Если она в сговоре с твоим братом, прямой контакт опасен. Ты должна сообщить руководству.
— Что я сообщу? Что мой брат, оправданный судом, живёт в гостинице и хочет наладить отношения с сестрой? Что некая женщина с психиатрическим диагнозом переехала в город и сняла квартиру? Это не состав преступления, Алексей Иванович. Даже близко.
— Тогда что ты будешь делать?
Вера допила остывший кофе. Поставила чашку на стол — аккуратно, как учили в детстве.
— Свою работу. Я буду с ним разговаривать. Искать несостыковки. Рано или поздно он проколется.
— Или ты станешь его следующей моделью, — мрачно резюмировал Ткач.
Она вернулась домой в одиннадцатом часу, разбитая и взвинченная одновременно. Квартира встретила тишиной и запахом остывшего чая — того самого, что она заваривала для Влада три дня назад. С тех пор она не выносила кружку. Та стояла на кухонном столе, как экспонат, как вещдок.
Вера переоделась в домашнее, включила ноутбук и вбила в поисковик: «Айя Рахманова».
Выдача оказалась скудной. Ни соцсетей, ни сайтов, ни галерейных анонсов. Только несколько архивных упоминаний на сайте новосибирского арт-центра — групповые выставки десятилетней давности, где она выставляла абстрактные полотна. Вера вгляделась в зернистую фотографию: высокая худая женщина с копной тёмных, почти чёрных волос и бледным, аскетичным лицом. Глаза большие, тёмные, с тем самым лихорадочным блеском, который бывает у очень талантливых или очень больных людей. Или у тех и других одновременно.
В характеристике к выставке значилось: «Айя Рахманова исследует границы тактильности. Её работы — это диалог с материалом, в котором зритель становится соавтором».
Вера перечитала последнее предложение дважды. «Диалог с материалом». «Зритель становится соавтором». Ей стало нехорошо.
Она открыла файл с протоколами допросов, который ей в прошлом году, рискуя должностью, переслал Ткач. Среди списка свидетелей значилась Рахманова А.И. Её допрашивали один раз, в течение сорока минут. Протокол был коротким, почти формальным. «Знакома с обвиняемым по совместной работе. Отношения профессиональные. О преступлениях ничего не знала. В указанные даты находилась в других местах».
И всё. Никто не копнул глубже. Никто не спросил, почему её уволили из детского сада за месяц до исчезновения первой жертвы. Никто не сопоставил даты её госпитализаций с датами убийств.
Вера открыла новый документ и назвала его: «Объект ноль-два. Айя Рахманова».
«Субъект предположительно является бывшей сообщницей В. Горелого. Диагноз — шизотипическое расстройство. Профессиональные навыки: художник, арт-терапевт. Характерные черты (предположительно): высокая внушаемость, склонность к симбиотическим отношениям, эстетизация патологии. Риск: может выступать как связующее звено между Горелым и потенциальными жертвами, используя преподавательскую деятельность как прикрытие»
Она откинулась в кресле и закрыла глаза. В голове крутился один и тот же вопрос: почему сейчас? Почему они оба — Влад и Айя — оказались в её городе одновременно? Совпадение исключено. Сговор? Но с какой целью? Чтобы возобновить «работу»? Но он утверждает, что хочет нормальной жизни. Лжёт? Или...
Стоп.
Что, если он не лжёт? Что, если он действительно хочет нормальной жизни, но его определение «нормальности» отличается от общепринятого? Что, если его «нормальность» включает в себя присутствие Айи, их общие ритуалы, их эстетику?
А она, Вера, — недостающий элемент. Свидетельница. Сестра. Та, кто должна одобрить. Принять. Легитимизировать.
Вспомнилось письмо из коробки. «Ты всегда была частью этого».
Её затошнило. Она встала, прошла в ванную, плеснула в лицо холодной водой. Из зеркала на неё смотрела измученная женщина с красными прожилками в белках.
Телефон в комнате пиликнул. Она вытерла лицо полотенцем и взяла трубку. Сообщение от Влада.
«Завтра. Наша еженедельная встреча. Предлагаю новое место. Улица Речная, 12. Мастерская под аркой. В 19:00. Не опаздывай, сестрёнка».
Вера уставилась на адрес. Речная, 12. Где-то она его уже видела. Она быстро пролистала фотографию из распечатки Ткача. Да. Вот он. Речная, 12 — адрес, который засветился в отчёте о передвижениях. Там, по данным Ткача, он провёл два часа в прошлый вторник. И туда же приезжала Рахманова.
Мастерская. Их мастерская.
Она набрала ответ:
«Я приду».
И, поколебавшись, добавила:
«Ты будешь один?»
Ответ пришёл через минуту:
«Разве я могу отказать тебе в интимной беседе? Конечно, один».
Вера знала: он лжёт. Она чувствовала это той самой аномальной эмпатией, которая безошибочно чуяла фальшь. Но ей нужно было увидеть эту мастерскую. Понять, что они там делают. И встретиться с Айей — если не завтра, то в ближайшее время.
Утро началось с нового вызова. На этот раз — не суицид, не захват. Убийство.
— Горелая, тебя просит в Заречье следственная группа, — голос Харченко в трубке звучал непривычно сухо. — Там не наш профиль, но полковник сказал, ты нужна как психолог-криминалист.
— Что за дело?
— Женщина. Лет тридцати пяти. Обнаружена сегодня утром в собственной квартире. Соседи вызвали участкового, когда заметили открытую дверь.
— Причина смерти?
Пауза. Харченко кашлянул.
— Лучше сама посмотри. Там странно, Вер. Очень странно.
Через сорок минут она стояла в однокомнатной квартире на первом этаже хрущёвки в Заречье. Пахло формалином и ещё чем-то сладковатым, приторным, как застоявшиеся духи. Криминалисты в белых комбинезонах колдовали над телом, а следователь — молодой капитан с фамилией Зуев на бейдже — отвёл Веру в сторону.
— Жертва — Елена Сомова, тридцать четыре года. Разведена, детей нет. Работала флористом в цветочном магазине через дорогу. Соседи говорят, была тихая, замкнутая. Вчера вечером вернулась с работы около восьми. Больше её живой не видели.
— Причина смерти?
— Судмедэксперт ещё не дал заключения, но предварительно — механическая асфиксия. Удушение.
— Что значит «странно»?
Зуев замолчал. Потом отвёл её в комнату.
И Вера замерла на пороге.
Тело лежало на кровати. Но оно не просто лежало. Оно было... уложено. Руки скрещены на груди. Вокруг головы — венок из живых цветов. Белые лилии, розовые пионы, веточки эвкалипта. Цветы были свежими, будто их только что купили в магазине, где работала покойная. На шее — следы пальцев. Но не хаотичные, как при обычном удушении. Отпечатки синеватых кровоподтёков складывались в симметричный узор. Почти орнамент.
И главное: на прикроватной тумбочке стояла небольшая акварель. Рисунок женщины в венке из цветов, спящей на кровати.
Точно такой же, как сцена перед ними.
Вера почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Акварель. Венок. Композиция.
— Это ещё не всё, — сказал Зуев, протягивая ей пластиковый пакет. В нём лежала визитная карточка. Белый картон, чёрный шрифт:
«Айя Рахманова. Частные уроки рисунка и живописи. Для детей и взрослых».
И номер телефона. Тот самый, который она уже видела в распечатке Ткача.
— Где вы это нашли?
— В почтовом ящике жертвы. Она, видимо, вынула почту вечером. Среди газет и квитанций была эта визитка. Свежая, даже не помятая.
Вера смотрела на карточку, и перед глазами у неё плыло. Айя. Уроки рисования. Жертва — флорист. Цветы. Венок. Акварель.
— Капитан, — тихо сказала она, — вы уже проверили, была ли жертва знакома с этой женщиной?
— Пока нет. Мы только начали.
— Проверьте. И ещё: свяжитесь с отделом, который вёл дело «Таксидермиста». Пусть поднимут протоколы. Мне нужно знать, была ли Рахманова допрошена по тому делу и что именно она говорила.
Зуев записывал, кивая, но вид у него был озадаченный.
— Вы думаете, это связано с...
— Я ничего не думаю, — оборвала его Вера. — Я проверяю. И ещё: усильте патрули в Заречье. Особенно в районе парка Строителей.
Она вышла из квартиры на свежий воздух. Прислонилась к стене дома. В висках пульсировала одна и та же мысль.
Началось.
Это не было похоже на почерк Влада — не было сложных инсталляций, анатомических трансформаций, отсылок к классикам. Это было что-то другое. Проще. Но в то же время — изящнее. И визитка, оставленная в почтовом ящике жертвы, выглядела не как улика, а как приглашение. Или как подпись.
Она достала телефон. Набрала Ткача.
— Алексей Иванович. У нас труп.
— Я слышал, — голос Ткача был мрачным. — Мне уже доложили.
— Это Рахманова. Я уверена. Нужно установить за ней наблюдение. Круглосуточное.
— У меня нет полномочий.
— У тебя есть связи. Используй их. Иначе будут ещё трупы.
Она сбросила вызов и закурила, хотя курить не хотелось. Просто нужно было занять руки.
Вечером ей предстояло идти в мастерскую. На встречу с братом. Который, конечно, будет отрицать причастность. Который скажет, что он изменился. Что он невиновен. Что Айя — старая знакомая, не более.
И Вере придётся сидеть напротив него и делать вид, что она верит.
Ровно в 19:00 она стояла под аркой на Речной, 12. Это был старый кирпичный дом дореволюционной постройки, с облупившейся штукатуркой и глухим двором-колодцем. Под аркой темнела массивная металлическая дверь без вывески.
Вера толкнула её. Дверь подалась.
Внутри пахло краской, скипидаром и ещё чем-то знакомым — тем самым сладковатым запахом, который она почувствовала в квартире убитой. Цветы? Или что-то другое?
Мастерская оказалась просторным помещением с высоким сводчатым потолком. Вдоль стен стояли стеллажи с холстами, банками, кистями. Посередине — большой стол, заваленный эскизами. Освещение было приглушённым, от нескольких ламп на штангах, и в их свете Вера различила фигуру брата. Он стоял у мольберта, спиной к ней, и что-то рисовал.
— Ты пунктуальна, — сказал он, не оборачиваясь. — Проходи. Чувствуй себя как дома.
— Это не мой дом.
— Пока нет, — Влад отложил кисть и повернулся. — Но кто знает.
Вера подошла ближе, стараясь держать в поле зрения всё помещение. В дальнем углу темнела ещё одна дверь — очевидно, в подсобку. Окна были занавешены плотной тканью. На одном из стеллажей она заметила стеклянные банки с заспиртованными объектами — что-то органическое, неразличимое в полумраке.
— Это твоя мастерская?
— Наша, — поправил он. — Моя и Айи. Ты ведь уже знаешь про Айю.
Это был не вопрос. Утверждение.
— Знаю, — сказала Вера, не отводя взгляда.
— Я предполагал, что ты наведёшь справки. Это нормально. Ты же у нас полицейский, — он говорил легко, почти весело. — Айя — моя старая подруга. Мы вместе работали в детском саду, вместе выставлялись. Она переехала сюда, чтобы помочь мне адаптироваться.
— И поэтому её визитку нашли в почтовом ящике убитой женщины?
Влад замер. На его лице мелькнула тень, которую она не смогла интерпретировать. Удивление? Гнев? Или азарт?
— Убитой? — переспросил он. — Я не знаю, о чём ты.
— Елена Сомова. Флорист. Задушена в своей квартире. На теле — венок из цветов. Рядом — акварельный рисунок. И визитка твоей подруги. Это ты называешь адаптацией?
Влад медленно опустился на табурет. Его лицо стало серьёзным, почти скорбным.
— Я не убивал эту женщину, Вера. И Айя не убивала. Мы даём уроки. Она разносила визитки по Заречью — это правда. Возможно, жертва была одной из тех, кто получил карточку. Но это не значит, что мы имеем к её смерти отношение.
— Удобное совпадение.
— Совпадения случаются, — он развёл руками. — Я понимаю, как это выглядит. Я бы на твоём месте тоже подозревал. Но ты же профессионал. Ты же знаешь: доказательства, построенные на косвенных уликах, — это путь к судебной ошибке. Меня уже однажды посадили на основании таких улик.
Вера смотрела ему в глаза. Искала признаки лжи. Но видела только спокойную, уверенную гладь. Он либо говорил правду, либо был лучшим лжецом, которого она встречала за всю карьеру.
— Я хочу поговорить с ней, — сказала она.
— С Айей?
— Да.
Влад помолчал. Потом встал и подошёл к дальней двери.
— Айя, — позвал он негромко. — У нас гостья.
Дверь открылась, и в мастерскую вышла женщина. Высокая, худая, с копной тёмных волос — точь-в-точь как на той архивной фотографии. Но вживую она выглядела иначе: более хрупкой, более бледной, с прозрачной, почти фарфоровой кожей и глубокими тенями под глазами. На ней была длинная бесформенная туника и руки по локоть в краске.
— Вера, — сказала она, и её голос оказался неожиданно низким, грудным. — Я так много о вас слышала.
— А я о вас — почти ничего, — ответила Вера.
Айя подошла ближе, и Вера заметила, что её глаза не просто тёмные — они были почти чёрными, как два колодца. И в них стояло выражение, которое Вера слишком хорошо знала по своей работе. Так смотрят люди, балансирующие на грани. Постоянно, ежесекундно, как по тонкому льду.
— Вы были сегодня в квартире убитой, — сказала Айя. Не спросила — констатировала.
— Была.
— Вам понравилась композиция?
Вера вздрогнула.
— Что вы сказали?
— Композиция. Венок. Рисунок. Я просто спросила, — Айя наклонила голову к плечу, и этот жест был почти детским. — Я художница. Мне интересно, как работает неизвестный автор.
— Неизвестный автор убил женщину.
— Да, — согласилась Айя. — Это печально. Но искусство часто требует жертв. Не в буквальном смысле, конечно, — добавила она, заметив выражение лица Веры. — Я говорю метафорически.
Вера перевела взгляд на Влада. Тот стоял в стороне и наблюдал за ними обеими с выражением, которое она могла бы назвать гордостью. Как художник, который смотрит на две свои лучшие работы.
— Мне нужны ваши контакты, — сказала Вера, поворачиваясь к Айе. — Официальные. Следствие может вызвать вас на допрос.
— У меня есть все документы, — спокойно ответила та. — Я готова сотрудничать.
Вера кивнула. Потом посмотрела на мольберт, за которым работал Влад. На холсте был только начатый эскиз — женское лицо с закрытыми глазами, окружённое цветами.
— Красиво, — сказала Вера без выражения.
— Это только этюд, — ответил Влад. — Я ещё не решил, кем она станет. Офелией? Спящей красавицей? Или просто женщиной, которая спит.
— Или мёртвой женщиной с венком на голове?
Он улыбнулся.
— Ты всегда видела во мне худшее, сестрёнка. Может быть, однажды ты увидишь и лучшее.
Вера развернулась и пошла к выходу. У двери она обернулась.
— Если я узнаю, что вы имеете отношение к смерти Сомовой, я вас уничтожу. Обоих.
— Мы не имеем, — ответил Влад.
— Конечно, — сказала она и вышла в темноту подворотни.
За спиной скрипнула дверь, и Вера услышала, как Айя тихо произнесла что-то, чего она не разобрала. И смех Влада — короткий, сухой, как шорох крысиных лапок по бетону.
Дома она первым делом открыла ноутбук и дополнила файл по Рахмановой:
«Субъект демонстрирует высокий уровень социальной адаптации при сохранении признаков расстройства мышления. Характерна эстетизация смерти и насилия. Фраза о «композиции» убитой женщины свидетельствует либо о тяжёлой эмоциональной уплощённости, либо о сознательной провокации. В контакте с Горелым занимает подчинённую, но не пассивную позицию. Их взаимодействие напоминает симбиотическую пару, где один (Горелый) выполняет роль идеолога, а вторая (Рахманова) — роль практического исполнителя. Однако распределение ролей может быть сложнее»
Она перечитала последнее предложение и добавила:
«Нельзя исключать, что убийство Сомовой — копия, инспирированная парой Горелый-Рахманова, но совершённая третьим лицом. Либо — первая ласточка их совместной деятельности на новом месте»
Она закрыла ноутбук и долго сидела в темноте, глядя на экран телефона. Сообщение от Влада.
«Ты была сурова, но я рад, что ты пришла. Айя просила передать, что восхищена твоей энергией. До следующей встречи, сестрёнка».
Вера не ответила.
Но прежде чем лечь спать, она достала из сейфа табельный ПМ, разрядила его, прочистила и снова зарядила.
На всякий случай.
Продолжение следует...