Маргарита Михайловна приехала в субботу в десять утра. С сумкой и с пирогом.
Пирог — это было нормально. Пирог она пекла часто, с капустой, и всегда приносила его так, будто делает одолжение: ставила на стол, ничего не говорила, ждала, что я скажу спасибо. Я говорила. А вот сумка была новая. Большая, кожзам, на длинном ремне — такие берут, когда едут не в гости, а по делу. С пирогом в гости ходят с пакетом. С сумкой — это уже что-то другое.
Я открыла дверь, поздоровалась, взяла у неё пирог. Она прошла в прихожую, разделась, повесила пальто на мой крючок — свой ей, видимо, не нравился все восемь лет. Сумку с собой в комнату не понесла. Поставила в прихожей, на тумбочку. Аккуратно, чтобы не упала.
— Гена дома? — спросила она.
— На балконе. Курит.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, что дома.
Я унесла пирог на кухню. Думала: интересно, что в сумке.
Я уже примерно догадывалась.
В девять утра Гена сказал, что мама заедет «ненадолго, по-семейному». Я спросила: по какому именно семейному. Он пожал плечами и ушёл на балкон. У Гены было два способа отвечать на неудобные вопросы: пожать плечами и уйти на балкон. Иногда он совмещал.
Мы с Геной женаты восемь лет. Живём в Воронеже, на Машмете, в двушке на пятом этаже. Я работаю диспетчером на транспортном предприятии — двенадцать лет уже, сижу на телефоне, развожу машины по заявкам, знаю каждого водителя по голосу. Зарплата средняя, но стабильная, и я ей дорожу. Гена работает в автосервисе, руки золотые, голова — как когда. В семейных вопросах голова чаще выключена.
Восемь месяцев назад мы купили машину. Подержанную «Гранту», ничего особенного, но своя. Деньги были в основном мои — я копила четыре года, откладывала с каждой зарплаты, отказывала себе в мелочах. Гена добавил тысяч сорок. Оформили машину на меня. Так решили вместе: налог меньше, страховка дешевле, и вообще — мои деньги, мне и владеть. Гена тогда сказал: «Конечно, на тебя. Чего там». В тот день он был согласен. Записано это в договоре купли-продажи, который лежит у меня в папке с документами, на верхней полке в шкафу.
Маргарита Михайловна про машину знала. Гена ей рассказал — он маме рассказывал всё, это у него с детства, не переделать. Знала, что оформлена на меня. И вот теперь приехала в субботу. С сумкой.
В половине одиннадцатого мы пили чай. С пирогом. Пирог был хороший, я сказала спасибо, она кивнула — приняла как должное.
Сидели втроём на кухне. Гена напротив матери, я сбоку. Маргарита Михайловна разлила чай по чашкам — взяла на себя, у меня на кухне, мою заварку, мои чашки. Я смотрела, как она это делает, и молчала. За восемь лет я научилась молчать, когда она разливает мой чай. Дешевле выходит.
— Как Оксана? — спросила я. Оксана — это золовка, Генина сестра. Живёт отдельно, в Боровом, мы видимся редко.
Маргарита Михайловна оживилась.
— Ой, тяжело ей сейчас, — сказала она. — Развелась же. Одна с Кириллом осталась. На работу далеко ездить, автобусы эти, пересадки. Намучилась.
— Сочувствую, — сказала я. И правда сочувствовала. Оксану я не любила, но развод и автобусы — это никому не пожелаешь.
— Машина бы ей очень помогла, — сказала Маргарита Михайловна.
Вот оно. Я взяла кусок пирога. Откусила. Жевала медленно.
— Машины дорогие, — сказала я. — Особенно сейчас.
— Дорогие, — согласилась она. — Особенно если покупать. А если в семье есть лишняя — другое дело.
Лишняя. Я отметила это слово. Наша «Гранта», на которую я копила четыре года, в её формулировке стала лишней. Я не стала поправлять. Просто запомнила.
— Лишняя нет, — сказала я. — Есть моя. Это разные вещи.
— Ну как же нет, — улыбнулась она. — А вы-то на чём ездите? Гена на работу на автобусе. Ты — пешком, у тебя рядом. Машина во дворе стоит, ржавеет. А Оксане она бы жизнь спасла.
Я посмотрела на Гену. Гена смотрел в чашку. Изучал её содержимое, как будто там было написано, что ему делать.
— Гена, — сказала я. — Ты как считаешь?
— Ну... — Он повертел чашку. — Оксане правда тяжело.
Не «это наша машина». Не «мы решали вместе». А «Оксане тяжело». Я отложила вилку.
В полдень Маргарита Михайловна вышла «позвонить Оксане». Ушла в комнату, прикрыла дверь. Мы с Геной остались на кухне.
— Гена, — сказала я тихо. — Что происходит?
— Ничего не происходит. Мама за Оксану болеет, вот и всё.
— Твоя мама приехала с сумкой. Не с пакетом. С сумкой. Зачем?
Он пожал плечами. На балкон в этот раз не пошёл — балкон был занят, на нём сушилось бельё. Пожал плечами и стал смотреть в окно.
— Гена. Машина на мне оформлена. Ты помнишь?
— Помню. — Он помолчал. — Но мы же семья. Если Оксане надо...
— Если Оксане надо — пусть Оксана копит четыре года, как я.
Я и правда копила четыре года. Помню, как откладывала по две тысячи с каждой зарплаты, прятала в коробку из-под обуви, на антресоли. Как зимой не купила сапоги, доходила в старых, подклеенных. Как отказалась от путёвки, которую давали на работе, со скидкой, к морю — Гена тогда обиделся, я объяснила, что коплю. Он сказал «ну ладно». А Маргарита Михайловна про эти четыре года не знала ничего. Для неё машина просто появилась во дворе. Откуда — её не интересовало.
Он не ответил. В комнате слышался голос его матери — ровный, спокойный, что-то втолковывающий в трубку. Слов было не разобрать, только интонацию. Интонация была деловая.
— Гена, — сказала я ещё тише. — Если ты сейчас подпишешь что-нибудь — что угодно — я не знаю, что будет дальше.
Он повернулся от окна. Посмотрел на меня — растерянно, как смотрел всегда, когда нужно было выбрать между мной и матерью.
— Чего я подпишу-то, — пробормотал он. — Не выдумывай.
Я не выдумывала. Но спорить не стала.
Маргарита Михайловна вернулась. Села. Сложила руки на столе.
— Я с Оксаной поговорила, — сказала она. — Она бы взяла машину. Переоформили бы потихоньку, по-родственному. Не за деньги, конечно — за деньги между своими нехорошо. Просто отдали бы, и всё.
— Просто отдали бы, — повторила я.
— Ну да. По-семейному.
Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Прямо, коротко, как надо было. А сказала:
— Посмотрим.
Не знаю, почему. Может, потому что на кухне сидела пожилая женщина и смотрела на меня с таким спокойным напором, что спорить казалось неприлично. Может, устала. Может, не хотела портить субботу. Сказала «посмотрим» — и сразу поняла, что зря. «Посмотрим» она услышала как «почти да».
Лицо её разгладилось.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Я знала, что ты разумная.
Разумная. Я записала и это слово тоже. Куда-то в ту же графу, где уже лежало «лишняя».
Часа в три приехала Оксана. Сама. Я не знала, что её ждут, — оказалось, ждали. Маргарита Михайловна, видимо, по телефону всё устроила, пока «переживала».
Оксана зашла, поцеловала мать, кивнула мне, села. Огляделась по-хозяйски — как осматривают квартиру, в которой что-то скоро станет твоим. Я поставила ещё одну чашку. Свою заварку. Свой пирог, который, впрочем, испекла её мать.
— Вера, спасибо тебе огромное, — сказала Оксана с порога разговора. — Ты прям выручаешь. Я уж думала, не выживу с этими автобусами.
— Я пока ничего не сказала, — заметила я.
— Ну как же, мама сказала, что ты согласна.
Я посмотрела на Маргариту Михайловну. Та пила чай, глядя в сторону, с видом человека, который тут совершенно ни при чём.
— Я сказала «посмотрим», — произнесла я.
— Ну это же и есть «да», — улыбнулась Оксана. — «Посмотрим» — это «да», только вежливо.
И вот тут я поняла, что субботу мне всё-таки испортят. Не я её испорчу — мне её испортят. Разница есть.
Они сидели за моим столом, пили мой чай, ели пирог и обсуждали мою машину, как будто меня в комнате не было. Какого цвета чехлы Оксана купит. Что Кириллу надо детское кресло. Что страховку лучше оформить весной. Что номера можно оставить старые, а можно сменить — Оксана склонялась к тому, чтобы сменить, ей не нравилась комбинация цифр. Гена кивал. Гена всегда кивал, когда говорила его мать. Это получалось у него само, как дыхание.
Я встала, унесла чашки в раковину. Открыла воду. Где-то во дворе кто-то заводил машину — глохла, заводил снова. Я стояла и слушала, как чужая машина не заводится. Думала: вот же. Сидят и делят то, что им не принадлежит. И никто не спросил меня по-настоящему. Спросили один раз, восемь месяцев назад, когда оформляли на меня. Тогда все были согласны. А теперь согласие куда-то делось.
Я закрыла воду.
Около шести Маргарита Михайловна открыла сумку.
Я ждала этого с десяти утра — и всё равно вздрогнула, когда она потянулась к тумбочке в прихожей, принесла сумку на кухню, поставила на колени и щёлкнула застёжкой. Достала папку. Тонкую, картонную, с тесёмками. Развязала.
— Я тут заранее всё подготовила, — сказала она. — Чтобы не бегать потом. У знакомой дочь юрист, она помогла составить. Доверенность. Генадий распоряжается машиной — оформит на Оксану, и всё. Тебе и ездить никуда не надо, Вера. Гена сам всё сделает.
Она положила лист на стол. Развернула его лицом к Гене. Достала из сумки ручку — свою, синюю, с колпачком.
— Гена, подпиши вот здесь, — сказала она и показала пальцем. — Внизу.
Гена взял ручку. Посмотрел на бумагу. Я видела, как он читает — губами, медленно, как читал всё, что давала ему мать. Рука с ручкой пошла к строчке.
— Гена, — сказала я.
Он остановился. Поднял глаза.
— Машина оформлена на меня, — сказала я. — Не на тебя. Ты не можешь выдать доверенность на то, что тебе не принадлежит. И никто не может — кроме собственника. А собственник — я.
Маргарита Михайловна положила ладонь на стол. Спокойно.
— Вера, ну что ты усложняешь. Гена муж. В семье всё общее.
— В семье — да, — сказала я. — В документах — нет.
Я встала, вышла в комнату. Подошла к шкафу. На верхней полке стояла папка — обычная, с резинкой, в ней все наши бумаги. Я достала её, вернулась на кухню. Расстегнула резинку. Нашла договор купли-продажи — тот самый, восьмимесячной давности. Положила на стол. Рядом с доверенностью.
Не стала ничего говорить. Просто придвинула к свекрови.
Маргарита Михайловна надела очки. Те же, что носила всегда, в коричневой оправе. Читала медленно. Губы чуть двигались. Я знала, что там написано: покупатель — Вера Николаевна, моя фамилия, мой паспорт, моя подпись. Продавец — какой-то мужчина из Семилук, у которого мы брали машину. Сумма. Дата. Всё по закону.
В этом договоре не было ни Гены, ни Оксаны, ни Маргариты Михайловны. Только я.
Она читала долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочитать одну страницу. Потом сняла очки.
— Тут только ты, — сказала она.
— Да, — сказала я. — Только я.
— А Гена?
— Гена добавил сорок тысяч. Я ему верну, если он захочет. Машина — моя.
Оксана смотрела то на мать, то на договор, то на меня. Открыла рот, закрыла. Гена положил синюю ручку на стол — осторожно, будто она вдруг стала горячей. Доверенность лежала перед ним неподписанная.
Тишина была недолгая. Маргарита Михайловна сложила доверенность — аккуратно, по сгибу, как складывала всё. Убрала обратно в папку. Завязала тесёмки.
— Ну что ж, — сказала она. — Раз так.
— Так, — сказала я.
Оксана уехала первой. Поднялась, накинула куртку, сказала матери «я позвоню», мне не сказала ничего. У двери обернулась.
— Я думала, ты добрее, — произнесла она.
— Я добрая, — сказала я. — Просто не бесплатная.
Она хмыкнула и вышла.
Маргарита Михайловна собиралась дольше. Завязывала платок, искала в сумке ключи, нашла, перепроверила. У неё это всегда занимало время — уход был отдельным действием, со своим достоинством.
— Пирог доедайте, — сказала она в прихожей. — Чего ему пропадать.
— Доедим, — сказала я. — Спасибо.
Она кивнула. На Гену посмотрела дольше, чем на меня. Гена стоял в дверях кухни, смотрел в пол. Дверь закрылась.
Гена не пошёл на балкон — там сушилось бельё. Сел на табурет в прихожей, под своими куртками, и сидел.
— Ты могла раньше сказать, — произнёс он наконец.
— Что у машины есть собственник? — спросила я. — Ты сам подписывал договор как свидетель. Восемь месяцев назад. Ты знал.
Он молчал. Смотрел на свои руки.
— Я думал, мама просто хочет помочь Оксане, — сказал он.
— Она и хотела помочь Оксане. Моей машиной.
Он молчал долго. Потом сказал, не глядя на меня:
— Она ведь не нарочно. Просто привыкла, что я всё подписываю.
— Вот именно, — сказала я. — Привыкла.
Он встал. Прошёл на кухню. Взял кусок пирога — стоя, не садясь. Жевал, глядя в окно. За окном уже темнело, июньский вечер, поздний, долгий, на детской площадке кто-то ещё качался на качелях, скрип доносился до пятого этажа.
— Ты сорок тысяч-то возьми обратно, — сказал он.
— Не возьму, — сказала я. — Ты муж. В семье всё общее.
Он посмотрел на меня. Понял, что я повторила её слова. Усмехнулся — впервые за весь день. Невесело, но всё-таки.
Я убрала договор обратно в папку. Резинку застегнула. Поставила на верхнюю полку, на место.
Папка стоит, где стояла. В ней одна фамилия. Моя.
