Не родись красивой 2 - 39
В маленькой комнате послышался кашель. Сначала тихий, потом сильнее, рвано, с хрипом. Дверь дрогнула, и в проёме показалась Марина.
Она держалась рукой за косяк. На плечах — старая шаль, на голове платок. Лицо её было серое, высохшее, глаза слишком большие для этого худого лица. Она стояла, едва держась на ногах, но смотрела прямо.
Васька присвистнул.
— Ну и ну… Это ты, что ли, Маринка?
Марина молчала.
— Да, — протянул он, разглядывая её с головы до ног. — Пообломала тебе крылья советская власть. Была девка — огонь. А стала… старуха она и есть старуха.
Марина закашлялась. Отвернулась, прижала тряпку к губам. Плечи её содрогались, тонкие, острые, как у птицы.
Евдокия бросилась к ней.
— Иди, дочка, иди в комнату.
Она обняла Марину за плечи, заслонила собой от Васьки.
— Нечего тебе тут стоять. Глядельщик нашёлся.
— А ты, старая, смелая больно, — процедил Князев. — Под стать своему муженьку.
Евдокия повернулась к нему. Лицо у неё было мокрое от слёз, но глаза — злые.
— На больную женщину смотреть пришёл? Радость тебе какая? Иди, Василий Тимофеевич. Насмотрелся.
Васька покраснел.
— Ты не забывайся.
— Я не забываюсь. Я помню, кем ты был. Васькой с краю деревни. Таким и останешься.
Он вскинул руку, будто хотел ударить, но не ударил. Фрол сделал к нему один шаг, и Васька сразу опустил руку.
— Ну-ну, — сказал он, тяжело дыша. — Пожалеете ещё. Все пожалеете. И ты, Фрол, и ты, Евдокия.
— Уходи, — сказал Фрол.
Васька задержался у двери, оглядел избу ещё раз.
— Я ещё приду. И не один.
Он вышел, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда на полке.
В избе стало тихо.
Только Марина за занавеской всё ещё кашляла. Евдокия помогла ей лечь.
— Простите, — прошептала Марина. — Из-за меня…
— Молчи, — строго сказала Евдокия. — Не из-за тебя. Из-за подлости.
Фрол стоял у окна. Евдокия вернулась к мужу.
— Что теперь будет?
Фрол долго молчал. Потом сказал глухо:
— То, что я и говорил. Маленькую власть получил — теперь будет доказывать, что большой человек.
— Господи, — прошептала Евдокия. — Свой хуже чужого.
Фрол подошёл к печи, тяжело сел на лавку.
— Чужой приходит брать. Свой приходит мстить.
Евдокия весь вечер ходила по избе неслышно, будто боялась потревожить беду, которая уже вошла в дом и теперь только ждала своего часа. Она то поправляла заслонку у печи, то переставляла с лавки на стол пустую кружку, то подходила к двери, за которой лежала Марина.
Марина не спала. Евдокия видела это по её открытым, блестящим в темноте глазам.
— Лежи, дочка, — шепнула она. — Не думай.
— Он придёт ещё, — тихо сказала Марина.
Евдокия ничего не ответила. И сама знала.
Когда легли, дом ещё долго не мог затихнуть. В печи оседали угли. За стеной стонала вьюга. Где-то во дворе хлопала неплотно прижатая доска. Фрол ворочался на полатях, тяжело, сердито, будто спорил во сне с тем, кого уже не было в избе.
Евдокия лежала рядом, широко открыв глаза.
— Фрол, — прошептала она.
— Чего тебе, мать?
— Зря ты с ним сцепился.
Фрол помолчал.
— С кем?
— Не прикидывайся. С Васькой. Зря. Приведёт он беду на нашу голову.
— Ладно, мать, не переживай.
— Как не переживать? Сам слышал, что говорил. Про Кондрата. Про власть советскую. Про то, что теперь он правит.
Фрол вздохнул.
— Чай, он наш, деревенский. Ничего плохого мы ему не делали.
Евдокия повернулась к нему в темноте.
—Теперь такое время, Фрол, что прежнее добро не помнят.
— Говорить одно, а делать другое, — глухо сказал Фрол. — Пугнул, потому что властью новой хвастает. Не впервой люди языком мелят.
— Не нравится мне это.
— Спи.
— Не могу.
— И я не могу, — вдруг сказал он тише.
И больше не говорил. Только возился долго, поворачивался с боку на бок и вздыхал так, будто каждый вздох доставал из груди камень.
Но Васька больше не появлялся.
День прошёл, другой, третий. По деревне он ходил хозяином, но к Мироновым не заходил. Фрол понемногу успокоился. Евдокия тоже стала дышать ровнее, хотя при каждом скрипе ворот всё равно вздрагивала.
Немцы приходили ещё. Шныряли по двору, смотрели, не осталась ли какая скотина, искали продовольствие.
Теперь всё приходилось прятать. Фрол закапывал зерно.
Ночью в пристройке отодрал доски, выкопал яму, выстлал ее досками. Туда спустил мешки с зерном, снова настлал доски, присыпал землёй. Работал молча, с ожесточением. Евдокия светила ему коптилкой, а сама всё прислушивалась к улице.
Без коровы стало голодно. Не так, как бывало в прежние, тяжёлые годы, когда всё равно оставалась надежда на молоко, на простоквашу, на творог. Теперь надежды не было, в жизни будто развалили основу. Кипяток, жидкая похлёбка, кусок спрятанного хлеба, иногда варёная картошка — вот и весь достаток.
Марина слабела. Евдокия старалась отдавать ей самое лучшее, но та ела всё меньше.
— Не мори себя голодом, тётка Евдокия, — говорила она.
— Молчи. Ешь.
—Лучше поговори со мной. Расскажи, как жили до воiны.
И от этих слов у Евдокии всякий раз сжималось сердце. Она рассказывала, вплетая в разговор свои переживания о детях, о внуках. Марина чувствовала с женщиной единство. И хотя весточки от Ольги не было, обе в глубине души надеялись, что со всеми детьми ничего плохого не случилось. Слава Богу, Петенька вне опасности.
Зима давила на деревню всё сильнее. В ту ночь мела такая метель, что изба будто плыла в белой, воющей пустоте. Ветер бил в стены, задувал снег в щели, швырял по двору сухую крупу. Окна заросли ледяными узорами, и за ними не было видно ничего — ни дороги, ни соседских домов.
Евдокия долго не могла уснуть. Ей казалось, что сквозь вой ветра слышатся то шаги, то скрип ворот, то далёкий стон коровы. Она уже почти задремала, когда вдруг где-то в сенях глухо стукнуло.
Она открыла глаза. Стук повторился.
Тихий, осторожный. Не немецкий приклад, не грубый удар.
— Фрол, — прошептала Евдокия.
Он сразу зашевелился.
— Да слышу я, мать, слышу.
— Кого в такую ночь принесло?
— Сейчас узнаем.
Он поднялся, накинул тулуп, сунул ноги в валенки. Евдокия села на постели, прижав платок к груди. Марина за занавеской тоже закашлялась и затихла.
Фрол подошёл к двери.
— Кто там?
Снаружи ответили не сразу. Потом послышался глухой голос:
— Свои, Фрол. Открывай.
Фрол насторожился.
— Свои нынче разные бывают.
— Степан я. Михайлович.
Фрол замер.
— Степан Михайлович? Ты, что ли?
— Я, я. Дай зайти.
Фрол быстро откинул засов, впустил человека.
В сени ворвалась метель. Степан Михайлович вошёл весь белый, замерзший, в старом полушубке. Фрол не сразу узнал в этой суровой, исхудавшей фигуре своего колхозного председателя, с ним когда-то начинал работать Кондрат.
— Проходи в дом, — сказал Фрол. — Что ж ты в такую непогоду?
Степан Михайлович переступил порог, оглянулся.
— Времени нет на разговоры.
Евдокия поднялась.
- Здравствуй, Евдокия.
- По голосу будто председатель. Ты что ли, Степан Михайлович?
- Узнала…
— Господи, живой… А мы думали, ты пропал.
- Вот и правильно, что так думали.
- Ты по нужде какой, али так…
Продолжение.