Книга "Полынь - трава горькая"
Глава 1
Глава 12
Ульяна вошла в магазин и остановилась, увидев брата, грузного мужчину с красным, обветренным лицом и тяжёлым взглядом, который, стоя у прилавка с внуками Викой и Володей, выбирал для них сладости, ворча на продавщицу Тамару из-за цен, но детям подавал самое дорогое – шоколадные батончики, вафли в глазури, мороженое. Увидев сестру, он нахмурился и, не здороваясь, сразу перешёл в наступление.
– Явилась, старуха, – буркнул он, но так, чтобы слышали и Тамара, и случайная покупательница, копошившаяся у полки с крупами.
– И тебе здравствуй, братец родной! – усмехнулась на язвительное замечание Ульяна. – А что я старая, так это ничего. Через восемь лет и ты такой будешь.
– Илюху моего у себя приютила? – не обратил внимание на её колкость Сергей. – Дуришь парня, Ульяна. Он и так без ума ходит, а ты ему потакаешь.
Ульяна спокойно сложила руки на груди и посмотрела на брата с насмешливым прищуром.
– А что мне, выгнать его на улицу? Чтоб он под забором ночевал? Ты бы лучше, Серёженька, не мне, а себе вопросы задавал. Сын от вас всех убежал, а ты виноватых ищешь.
– Молчи, зараза! – рявкнул Сергей так, что Тамара за прилавком вздрогнула, а старуха у полки выронила из рук пачку риса. – Он семью бросил! Жена мается, дети сиротами при живом отце растут! А ты ему постель стелешь, кормишь, поишь! Гнать его в шею домой надо, к Нине! Чтоб бабу не мучил!
Ульяна покачала головой.
– А ты, Серёженька, при всех горло-то не дери. А то ведь и я рот открыть могу. Есть что рассказать людям про тебя и про то, как ты с сыном всю жизнь обходился. Хочешь послушать?
Тамара сделала вид, что раскладывает печенье, но уши её навострились. Покупательница у круп, баба Клава, тоже замерла, прислушиваясь. Такой скандал – событие, которое потом неделю будут пережёвывать на всех лавках.
Сергей побледнел, сжал кулаки, но промолчал. Он знал, что сестра языком остра и память у неё цепкая. Он только проворчал себе под нос:
– Чтоб ты сдохла, паскуда.
Ульяна не стала больше обращать внимания на его слова. Она повернулась к притихшим детям, которые жались в углу у входа. Им было стыдно, что дед при всех кричит на бабушку Ульяну. И она, словно поняв это, подошла к ним, погладила Вику по голове, приобняла Володю.
– Ну что вы испугались, касатики, – сказала она ласково. – Сбегайте-ка проведайте отца. Он у меня дома. Скажите ему, как любите его. И попросите, чтоб он не скучал. А потом посидите с ним, вместе чаю попейте. Хорошо?
Вика подняла глаза, благодарно кивнула.
– Хорошо, бабушка Уля.
Володя тоже кивнул, и они, выбежали из магазина, забыв о гостинцах деда. Сергей проводил их тяжёлым взглядом, но ничего не сказал. Он оплатил сладости, сунул их в пакет и вышел на крыльцо, где остановился, поджидая сестру.
Ульяна не торопилась. Она спокойно выбрала всё, что ей было нужно и только потом, расплатившись, вышла. Сергей стоял у своей машины и, набычившись, поманил сестру к себе.
– Неужто до дома подвезти хочешь? – улыбнулась она.
– Обойдёшься, – сказал он, понизив голос до угрожающего шёпота. – Слушай сюда, Ульяна, если ты там начнёшь воду баламутить, если я узнаю, что ты по древне всякие сплетни носишь, я тебя прибью. Своими руками. Поняла?
Ульяна остановилась в шаге от него, посмотрела в его злые, налитые кровью глаза и вдруг рассмеялась – звонко, заливисто, как девчонка. Смех её разнёсся по пустынной улице, отразился от заборов и улетел в небо.
– Ой, Серёженька, – сказала она сквозь смех. – Испугал. Прямо до смерти. Поезжай-ка ты, братец, домой. Остудись. А Илья у меня поживёт, сколько надо. И не тебе решать, где его место.
– Ах ты су… – крепко выругался Сергей и замахнулся было на сестру рукой, но она полоснула его острым взглядом и едва разжала тонкие губы.
– Не смей! Прокляну…
А потом развернулась и спокойно пошла по дороге в сторону своего дома. Сергей постоял ещё немного, глядя ей вслед. Лицо его пошло красными пятнами, кулаки сжались до белых костяшек. Он хотел крикнуть что-то ей в спину, но слова застряли в горле. Вместо этого он сплюнул на землю, сел за руль и, поднимая колёсами клубы пыли, помчался по улице.
***
Вечер опустился на Михайловку тихий, тёплый, напоённый запахом разнотравья и мокрой земли. Проводив детей до дома, Илья вернулся к себе и теперь, сидя на крыльце тёткиного дома, смотрел, как в небе зажигаются звёзды, и курил сигарету за сигаретой. В горле першило, в глазах рябило от дыма, но он не мог остановиться – руки сами тянулись к пачке. Дети пришли к нему ещё днём, как велела бабушка Ульяна, и гостили до самого вечера. Вика, худая, с двумя тонкими косичками и серьёзными, не по годам взрослыми глазами – вошла первой, оглянулась на дверь и бросилась к отцу на шею. Володя, на два года младше сестры, сначала помялся у порога, теребя край рубашонки, но потом тоже шагнул вперёд, уткнулся лицом в отцовское плечо.
– Папка, – прошептала Вика. – Мы так соскучились. Мамка говорит, что ты ушёл к чужой тётке и что ты нас бросил. А мы не верим! Баба Ульяна ведь нам не чужая? А только почему ты к ней ушёл? Почему нас бросил?
– Не бросил, – голос Ильи дрогнул, он прижал детей к себе, чувствуя, как подбородок начинает предательски дрожать. – Никогда я вас не брошу. Слышите? Никогда.
– А когда ты вернёшься домой? – спросил Володя, поднимая на отца глаза, в которых стояли слёзы.
– Скоро, сынок. Скоро, – Илья погладил сына по голове, но в голосе его не было уверенности.
Потом дети наперебой рассказывали, что мама теперь всё время то плачет, то ругается. Нина, по их словам, металась по дому, била посуду, кричала на стены. А вчера ходила к соседке, Клавдии, вернулась уже совсем ночью. Илья слушал молча, только желваки ходили на скулах. Когда стемнело, Ульяна вынесла детям по кружке тёплого молока с мёдом, потом велела Илье проводить их до дома.
А когда он вернулся, вышла к нему на крыльцо и долго молча сидела с ним рядом, дожидаясь, когда же он захочет выплеснуть всё, что накопилось у него внутри.
– Илюша, – сказала она, наконец, голосом тихим, но твёрдым. – Ты сам не свой ходишь. Рассказывай, что на душе. Не таись от тётки. Почему от Нинки ушёл?
Илья долго молчал, крутя в пальцах сигарету. Потом поднял глаза и выдохнул:
– Другую я люблю, тётя Уля.
– Кого же это?
– Полинку Савельеву...
– Это с Берёзового, что ли? Ируськину внучку?
Илья молча кивнул.
Ульяна покачала головой, не осуждающе, а скорее сожалеюще.
– Полина – непростая девка, Илья. Не для тебя она.
– А для кого? – горько усмехнулся он.
– Для того, кого сама полюбит, – тётка вздохнула. – Сама, понимаешь? Такие, как она, не приручаются. И бабушка у неё такой была. Расскажу тебе, как-нибудь. Дружила я с Ириной, многое о ней знаю. А ты внучку её забудь. Ты вон – женатый, дети есть. А она – свободная, вольная. Сойдётесь, а потом что? Разобьёшь себе сердце, да и ей несладко будет.
– Не могу я без неё… Днём и ночью перед глазами стоит и всё тут…
Ульяна помолчала, потом встала:
– Давай-ка погадаю тебе. Хочешь? Карты не врут, они душу видят.
Илья усмехнулся и пожал плечами:
– Не верю я вашим этим бабским штучкам.
– Ну и не верь, – согласилась Ульяна. – А я всё же тебе погадаю…
Она ушла в дом, достала из старого резного шкафа колоду карт – потёртую, с загнутыми углами, потемневшую от времени. Села к столу, принялась тасовать их долгими, спокойными движениями. Не отвлекаясь на разговоры, кивнула на свободный стул вошедшему Илье, сделала знак молчать.
Ульяна тасовала карты долго, сосредоточенно, шепча себе под нос что-то неразборчивое и непонятное – древние слова, которые она помнила с детства. Потом подняла глаза на Илью.
– Ну, а теперь, – сказала она ему, – спрашивай у карт, что тебя ждёт. Я по старинке раскладываю, как меня ещё моя бабка учила. Оттого всё и сбывается. Спрашивай, всю правду скажу.
– Я не знаю, о чём спрашивать, – ответил он хмуро.
– Спроси про Нину. Про жену. Что у вас будет.
Илья пожал плечами.
– Ну, давай. Что там с Ниной.
Она вытянула из колоды три карты, разложила их перед собой веером. Пиковая дама, девятка крестей и пиковая шестёрка. Ульяна нахмурилась.
– Зло в своём сердце затаила на тебя твоя жена, Илья. Обида в ней сидит, чёрная, как смола. С утра до ночи тебя проклинает. Горе на твою голову призывает.
– Знаю, – глухо ответил Илья.
– А у самой душа как могила мрачная, – продолжала Ульяна. – Вот тебе пиковый валет. Ложь чёрная вокруг тебя, Илья. Берегись, не верь никому. Иначе быть беде. Смотри, что выпадает – десятка пик. Горе, – коротко сказала Ульяна. – В доме твоём горе. Не будет счастья, пока вы вместе. Разлад, ссоры, слёзы. А это недобрый человек рядом с тобой. Властный, жестокий. Может, это ты сам, Илья? Озлобился ты на неё?
– Я не озлобился, – тихо сказал Илья. – Я просто устал.
– Усталость – не грех, – Ульяна перетасовала карты и снова принялась выкладывать их на стол. – Нет, не будет тебе счастья с Ниной. Карты не врут.
– А мне его и не надо, – поднял Илья голову. – На Полинку погадай, тёть. Что с ней меня ждёт?
Ульяна снова перетасовала колоду, разложила новый ряд – прошлое, настоящее, будущее. Прошлое – семёрка треф: хлопоты, заботы. Настоящее – бубновый валет: ложь, обман. Будущее – туз треф: казённый дом. Тюрьма. Или больница. А может что-то похуже.
– Карта лживая, – сказала Ульяна, но голос её дрогнул. – Переложим по-другому.
Она собрала карты, перемешала их снова, разложила. И опять нехорошие карты, тёмные, тяжёлые. Вокруг Ильи легли одна за другой восьмёрка, девятка и десятка пик – страдания, боль, потеря. Семёрка бубен - дорога. Не Ильи дорога, чужая. А чья? Вот! Пиковый король, опасный человек. Ульяна вытащила ещё одну, последнюю карту и на туза червей, прямо на сердце, лёг туз пик. Смерть.
Ульяна побледнела, одёрнула руки от стола, будто карты обожгли её.
– Что там? – спросил Илья, заметив её реакцию.
– Ничего, – резко ответила она, смешивая колоду дрожащими пальцами. – Чушь всё это. Карты врут. Я сегодня устала, Илюша. Погадаю тебе в другой раз.
Она спрятала колоду в шкаф, плотно закрыла дверцу и повернулась к нему с натянутой улыбкой.
– А к Полине не ходи. Лучше не надо, Илюша. Слышишь?
Она ушла к себе в комнату, зажгла у иконы свечу и перекрестилась:
– Прости меня, Господи, что правды не сказала. Не готов он. Лучше уж пусть в неведении ходит, чем с таким знанием жить. Убереги, Богородица... Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь…
***
Гальперин сидел в кресле с бокалом коньяка и смотрел на экран ноутбука. Он собственноручно проверил, чтобы все упоминания о пропавшем бизнесмене Александре Юрьевиче Павленко были удалены из новостных лент, с сайтов и из эфира. Теперь о зяте молчали – как будто его никогда и не существовало. Гальперин остался доволен: информация – это оружие, и то, что он выбил его из рук врагов, давало ему время. Внезапно зазвонил личный телефон. Гальперин взглянул на экран – дочь. Он поморщился, но взял трубку.
– Танюша? Что случилось? Всё хорошо? – спросил он ласковым голосом.
В трубке послышались всхлипывания, а затем голос Татьяны, прерывающийся от рыданий:
– Папа… мне звонила Оксана… Да, Перова, моя подруга… Она спросила, нашёлся ли Саша! Она сказала, что слышала, будто его ищут! Папа, что происходит? Где Саша? Ты мне врал? Он не уезжал, да? Он пропал?!
Гальперин вздохнул, отставил бокал. Он ожидал этого разговора, но не так скоро.
– Танюша, успокойся. Я всё объясню. Я просто не хотел, чтобы ты расстраивалась после родов. Да, Саша пропал. Но я сделаю всё, чтобы его найти. У меня всё под контролем. Верь мне. У тебя есть сын, ты должна быть сильной ради него.
Татьяна зарыдала ещё громче, но Гальперин, стиснув зубы, продолжал говорить ровным, спокойным голосом, убеждая её, что она в безопасности, что он обо всём позаботится. Он повесил трубку, когда рыдания стихли до всхлипов, и долго сидел неподвижно, глядя на тёмный экран ноутбука, в котором отражался его собственный холодный, ничего не выражающий взгляд. Потом звонком вызвал Влада:
– Разыщи Стаса и скажи, что он мне нужен.
– Какого Стаса? – не понял Влад.
– Вепря, – процедил сквозь зубы Гальперин, не замечая, как в глазах помощника мелькнула тень страха, и повторил, выделяя каждое слово: – Мне. Нужен. Стас. Вепрь.