Не родись красивой 2 - 38
Коровы оказались только началом. Через несколько дней немцы снова пошли по дворам. Теперь забирали телят, поросят, овец.
В один из дней кто-то требовательно забарабанил в дверь. Фрол пошел открывать.
Перед ним стояли немец и человек в овчинном полушубке и новой шапке, надвинутой как-то слишком важно. Фрол сначала не признала его. Только когда он повернул голову и довольно, широко улыбнулся, у неё внутри всё похолодело.
— Васька? — вырвалось у Фрола.
Васька Князев улыбнулся ещё шире.
— Не Васька теперь, Фрол. Василий Тимофеевич.
Фрол молча смотрел на него. Князев держался уверенно, с некоторой важностью.
- Зови в дом, - твердо сказал он.
— Вот, — сказал он. — Теперь будет новый порядок. Меня старостой назначили. Так что через меня всё будет. Учёт, скот, работа.
Фрол не выдержал.
— Ты когда это успел, Васька?
— Что успел?
— В старосты выбиться.
Князев усмехнулся.
— Время такое. Кто умный, тот место находит.
— А кто подлец?
Улыбка слетела с Васькиного лица. Немец вопросительно посмотрел на него.
— Ты, Фрол, язык-то прикуси. У тебя сын кто был? Так что тебе бы сейчас тише воды надо быть.
Евдокия почувствовала, как земля ушла из-под ног. Фрол побледнел, но не отвёл взгляда. Князев сделал шаг к нему.
— Смотри у меня.
Немец уже потерял терпение, ткнул пальцем в сторону Двора.
— Schnell!
Васька резко обернулся к Евдокии:
— Открывай двор.
Евдокия пошла к курятнику. Руки не слушались, крючок никак не поддавался. Она чувствовала на себе взгляд Фрола, злой взгляд Васьки, равнодушный взгляд немца. В груди жгло унижение: перед своим же, деревенским, приходилось открывать последнюю дверцу, отдавать последнюю живность.
Куры заметались, закудахтали. Немец быстро схватил двух затолкал в мешок. Потом принялся ловить остальных. Васька помогал. Сделав свое дело, прошли мимо остолбеневших хозяев.
Когда ворота за ними закрылись, Евдокия медленно опустилась на лавку у стены. Фрол вошёл в избу, снял шапку и долго стоял посреди комнаты.
— Васька, — сказал он наконец. — Вот уж не думал.
Евдокия подняла на него глаза.
— И я не думала.
В маленькой комнате Марина снова закашлялась. Евдокия пошла к ней, подала кипятку, поправила одеяло. Марина прошептала:
— Это староста?
— Теперь, выходит, староста.
— Берегитесь его.
— Все теперь друг друга бояться должны, — горько сказала Евдокия.
Поздно вечером, когда в избе стало темно, Фрол и Евдокия долго сидели у остывающей печи. Света не зажигали. За окнами шла чужая деревенская ночь: где-то лаяли собаки, стучали сапоги, далеко, у конторы, смеялись немцы.
— Что ж его толкнуло-то? — тихо сказала Евдокия. — Ваську. Он ведь и не злой будто был. Нелюдимый только.
Фрол молчал.
Князевы жили на самом краю Верхнего Лога, у оврага. Дом у них был низкий, покосившийся. В деревенские разговоры они не лезли, на праздники почти не ходили, на собраниях сидели с краю. В колхозе числились, работали как все, но без рвения. Вернее, работала больше Серафима — Васькина жена, сухая, молчаливая баба с натруженными руками. Сам Васька всегда держался в тени: придёт, сделает, что скажут, и уйдёт.
— Может, из-за девки? — сказала Евдокия.
Фрол повернул голову.
— Из-за Лены?
— Больная она у них. Жалко её, Господи. Как упадёт — вся посинеет, пена изо рта. Бабы говорили, Серафима над ней ночами сидит. Может, Васька думает: немцы помогут? Лекарства дадут? Или не тронут их?
Фрол тяжело вздохнул.
— Немец ему лекарства даст? За службу, может, и даст кусок. Только не лекарство это.
— А может, обиделся он на всех. На деревню, на людей. Их ведь сторонились. Детей к Лене не пускали, боялись трясучки. Серафиму жалели, а всё равно обходили стороной. Может, зло в нём копилось.
— Зло у многих копится, — глухо сказал Фрол. — Не каждый немцу ворота открывает.
Евдокия замолчала.
Печь потрескивала последним угольком. В темноте лицо Фрола казалось жёстким, вырезанным из старого дерева.
— Не в Лене дело, — сказал он наконец. — И не в Серафиме. Это он себе цену ищет.
— Какую цену?
— Человеком захотел стать.
Евдокия не поняла.
Фрол заговорил медленно, будто сам додумывал вслух:
— При советской власти он был кто? Никто. На собраниях молчал. В бригадиры не вышел. В актив не взяли. Слова его никто не спрашивал. Жил на краю, как крот в норе. А тут пришли немцы — и вдруг ему шапку дали, власть дали, люди перед ним двери открывают. Он теперь не Васька, а Василий Тимофеевич.
— Господи, да разве это власть?
— Для маленького человека и такая власть сладкая.
Евдокия вздрогнула.
— Маленький человек… А беды от него будет много.
— Будет, — сказал Фрол. — Потому что большой злодей прямо идёт. А такой — из-за угла. Он каждому докажет, что теперь что-то значит.
Евдокия обхватила плечи руками.
— Нам что делать?
— Жить тихо. Не спорить. Марину беречь.
За стеной тихо, хрипло кашляла Марина.
Евдокия поднялась.
— Пойду к ней.
— Иди.
Она взяла кружку с тёплой водой. Марина лежала с открытыми глазами.
— Спала? — спросила Евдокия.
— Не спится.
Марина сделала несколько глотков.
— Он опасный, этот Васька. Я таких видела. В лагере. Дадут человеку маленькую власть — миску распределять, дверь открывать, фамилии выкрикивать — и всё. Он уже царь. Потому что раньше был никем.
Евдокия вздохнула.
Васька Князев пришёл к Мироновым через несколько дней. Пришёл один, будто хотел показать: теперь ему чужой шинели за спиной не надо, теперь он сам власть.
Евдокия как раз вынимала из печи чугунок с пустой похлёбкой.
Лицо у него было довольное, надменное, маленькие глаза по комнате, будто искали, где что спрятано и за что можно зацепиться.
— Ну что, Фрол, — протянул он, остановившись посреди избы. — Как живёшь?
Фрол сел у стола, положив тяжёлые руки на колени. Лицо его сразу окаменело.
— Живу.
— Сухо отвечаешь. Что-то ты не больно гостеприимно гостей принимаешь.
— А что мне тебя принимать? — спокойно сказал Фрол. — Я тебя не звал. Сам пришёл. А коли пришёл, значит, нужда твоя. Говори, зачем.
Евдокия медленно поставила чугунок на лавку. Сердце у неё забилось чаще. Она уже знала: если Фрол заговорил таким ровным голосом, значит, внутри у него поднялась злость.
Васька усмехнулся.
— Я теперь ваша власть. А ты, гляжу, всё по-старому языком мелешь.
— Власть? — Фрол прищурился.
Евдокия побледнела.
— Фрол…
Васькины глаза сверкнули.
— Ты бы полегче. И зверем не смотри. Или простить не можешь, что вместо твоего сынка теперь я правлю?
Фрол медленно поднялся. Лицо его осунулось за эти недели, но он всё ещё оставался Фролом Мироновым — широким, тяжёлым, с пронзительным взглядом.
— Что я думаю, я с тобой обсуждать не собираюсь, — сказал он зло.
— А напрасно, — Васька оскалился. — Очень напрасно. Грубость свою выказываешь напрасно. Такие слова говоришь — как бы пожалеть не пришлось.
— Ты меня не пугай. Говори, зачем пришёл.
Князев оглянулся ещё раз. Его взгляд задержался на двери, за которой была маленькая комната Полины. Там была Марина. Евдокия заметила этот взгляд.
— Слышал я, — сказал Васька лениво, — у тебя Маринка Завиваева живёт.
Фрол не ответил.
— Чего молчишь? Живёт?
— А тебе что?
— Поглядеть хочу.
— Зачем она тебе?
— Да так, ради интересу. Говорят, больная вернулась. Старая. Сибирь-то мало кого молодит.
Он сказал это с удовольствием. Будто чужая болезнь, чужая беда грели его.
Фрол шагнул из-за стола.
— Не тронь её.
— А ты мне не указывай.
— Она больная.
— Тем более интересно.
Евдокия встала между ними.
— Василий Тимофеевич, — сказала она, пересилив себя, — она лежит. Ей вставать нельзя. У неё кашель страшный. Тебе оно зачем?
Васька повернул к ней лицо.
— А ты, Евдокия, тоже язык прикуси. Тут теперь не ваш Кондрат распоряжается и не колхозный председатель. Тут я спрашиваю.
Потом вдруг, резко, громко крикнул:
— Эй, Маринка! Подь сюды!
За дверью было тихо.
Евдокия сжала руки.
— Не пугай девку!
— Девку? — Васька неприятно рассмеялся. — Какая она теперь девка? Чёртова кукла из лагеря. Эй, Маринка, выходи, коли живая!
Фрол шагнул к нему. Васька отступил на полшага, но сразу вскинул подбородок.
— Я сейчас немцев позову — тебя так подвесим, что сам всё расскажешь. И про сына своего, и про то, кого прячете.
Евдокия вцепилась Фролу в рукав.
— Фрол, молчи!
Продолжение.