Случилось это, прямо скажем, давненько. Без малого девять веков назад. В двенадцатом веке, на берегу речки Москвы. Жил там один боярин по фамилии Кучка. Человек, надо сказать, зажиточный. И была у него, на свою беду, очень хорошая земля.
Земля у боярина была, прямо скажем, завидная: сёла, деревеньки, луга и рыбные речки. Сиди себе боярин да радуйся жизни. Однако, уважаемый читатель, на хорошую землю завсегда найдётся охотник. И охотник этот вскорости объявился. Был это князь по имени Юрий, а по прозвищу Долгорукий. Прозвище, между прочим, говорящее. Означало оно, что у князя на чужое добро руки длинные: дотянется, дескать, куда захочет.
И вот едет однажды Юрий Долгорукий теми местами. Во Владимир, надо думать, направлялся. Заехал, само собой, к боярину отдохнуть да перекусить. А боярин Кучка возьми да и заупрямься. Не оказал, понимаете ли, князю должного почёта. Мало того, принялся, сказывают, князя при всех поносить. Дескать, ходят тут всякие, а ты их корми да пои.
А каков был у них разговор? В точности, уважаемый читатель, нам неизвестно. Но, надо полагать, выходил он примерно такой:
— Ты бы, князь, ехал себе дальше. Нечего тут рассиживаться, — говорит боярин.
— А земля-то под нами чья? — интересуется Долгорукий, оглядывая богатые угодья.
— Известно чья. Моя, боярская, дедова.
— Ну, это мы ещё поглядим, — отвечает князь.
И поглядели. Долго раздумывать Юрий Долгорукий не стал. Боярина схватил. Землю отнял. Город поставил. То есть, говоря попросту, извёл хозяина под корень, а добро его прибрал к своим длинным рукам. И на боярском берегу, где стояло Кучково село, заложил он крепость.
Крепость эта, уважаемый читатель, и стала впоследствии городом Москвой.
А чтоб дело своё, значит, закрепить, устроил князь пир на весь мир. Гостей созвал. Столы накрыл. Музыку завёл. Соседнего князя Святослава особо позвал: приди, мол, ко мне, брате, в Москов. Тот приехал, и закатили они, как сказано в летописи, «обед силён». Ели, пили да веселились. На костях, можно сказать, недавнего хозяина. Только об этом за столом, понятное дело, никто не поминал.
Однако, уважаемый читатель, коварство — штука круговая. Сделал человек зло, так и жди, что оно к тебе же обратно и вернётся. Так оно, между прочим, со временем и вышло.
Остались у казнённого Кучки детки: два сына да дочка, Улитою звали. И вот ведь какая, прямо скажем, причуда судьбы. Дочку эту выдали замуж за сына Долгорукого, за Андрея Боголюбского. А сыновей-сирот приблизили ко двору и сделали знатными боярами. Пригрели, так сказать, змею на собственной груди.
И ведь как пригрели — себе же на погибель!
Потому что детки выросли, а старую обиду свою не забыли. И вот, лет этак через двадцать с лишним, припомнили они Долгоруковой родне казнённого батюшку. Собрались тёмной ночью. Для храбрости в винный погреб наведались.
А после пошли прямиком в опочивальню к Андрею да там великого князя и порешили. Сына, стало быть, за отца. Вот тебе и вся боярская благодарность!
Да и сам Юрий Долгорукий, надо сказать, закончил свои дни нехорошо. Гостил он как-то на пиру у одного киевского боярина. Поел, попил в своё удовольствие, а в ту же ночь возьми и занемоги. Помучился пять дней да и преставился. Поговаривали в народе, что отравили. Не больно его, видать, в Киеве жаловали — опять же за длинные его руки, которыми он и до киевского престола дотянулся.
А впрочем, уважаемый читатель, что нам с вами эти стародавние князья. Возьмём времена куда поближе. И тут, оказывается, охотников до чужого добра хоть отбавляй.
Был у нас в садовом товариществе один такой гражданин, Пал Палыч. Человек хваткий, с длинными, как говорится, руками. Приглядел он соседский кусок земли. А соседка, старушка одинокая, и заступиться-то за неё некому. Вот Пал Палыч ночью потихоньку забор и перенёс. Метра, этак, на три в чужую сторону. И давай на прихваченной земле картошку себе сажать.
Только недолго, уважаемый читатель, музыка играла. Объявились у старушки внуки. Молодые, городские и закон знающие. Землю обмерили согласно плану. Бумаги подняли. Соседушку к ответу призвали. И вышло Пал Палычу и забор обратно отодвигать, и штраф вдобавок платить. Да такой штраф, что и своя-то картошка стала не в радость.
Так что коварство, уважаемый читатель, есть штука, прямо скажем, вечная да круговая. Протянешь руки к чужому — гляди, как бы свои потом не оторвали. Юрий Долгорукий вон какой был ловкий да оборотистый, а и его длинные руки до добра не довели. Ни самого его, ни сына.
А Москва, между прочим, стоит себе и поныне. Большая стала, шумная да златоглавая. И мало кто нынче помнит, что под нею, на самом донышке, лежит одна старая, давно забытая боярская обида.