Митя, несмотря на окрик бригадира, снова увлёкся. Ему чудилось что-то в центре поляны — то ли камень необычной формы, то ли старое кострище. Любопытство, помноженное на юношескую бесшабашность, толкнуло его сделать шаг в сторону, потом ещё один. Мох пружинил приятно, идти по нему было легко, почти весело.
— Митяй, твою мать! Куда?! — заорал Игнат, но голос упал, скомканный тишиной, словно кричишь в подушку. Митя не услышал или сделал вид, что не услышал. Он отошёл уже метров на десять, когда вдруг остановился.
— Мужики, тут что-то не так, — донёсся его голос — глухо, будто из-за стены.
Он стоял по колено во мху. Мох сомкнулся вокруг ног плотно, без единой щели, и было видно, как Митя пытается вытащить правую ногу, но та не поддаётся, а тело медленно, неумолимо проседает.
— Засосало? — крикнул Павел, сбрасывая рюкзак. — Держись, мы сейчас!
— Оно тёплое... и движется! — В голосе Мити зазвенел ужас. — Меня что-то хватает! Жжётся!
Игнат, матерясь, выдернул из-за пояса верёвку, кинул конец Серёге, а сам, пригибаясь, быстро двинулся к парню. Под ногами мох вдруг изменил свою текстуру: из упругой перины он превратился в вязкую, липкую субстанцию, которая с чмоканьем облепляла подошвы. Каждый шаг давался с усилием, словно идёшь по незастывшему бетону. Павел и Серёга страховали с края, а дядя Коля торопливо рубил топором длинную жердину, чтобы подать Мите.
Митя тем временем ушёл в мох уже по пояс. Лицо его побелело, он судорожно хватался руками за поверхность, но пальцы лишь рвали податливую зелень, оставляя неровные ямки, которые тут же заплывали, смыкались, как вода.
— Больно! Оно впивается! Тысячи иголок! — закричал он и вдруг взвизгнул, по-звериному, пронзительно. — Вытащите! Вытащите! Там что-то есть!
Игнат был уже в трёх метрах. Он кинул верёвку, целясь в грудь парню, но та упала на мох и мгновенно начала тонуть, втягиваться в глубину, словно её кто-то утягивал снизу. Бригадир рванул обратно, успев схватить жердину, протянутую дядей Колей.
— Хватайся! Митя, хватайся!
Парень выбросил руку, их пальцы почти соприкоснулись, но в этот миг мох вокруг Мити вспучился, издал отчётливое чавканье и резко, рывком, утянул его по плечи. На поверхности осталась только голова и отчаянно вытаращенные глаза. А потом — тихое, сдавленное «мама...» — и голова ушла вниз. Зелень сомкнулась, не оставив ни воронки, ни следа. Только по поверхности прокатилась лёгкая дрожь, словно судорога.
Игнат замер, всё ещё держа жердину. Руки у него тряслись. Тишина вернулась — глубокая, звенящая, страшная. Ни эха, ни звука падения. Мох был девственно гладок, словно ничего и не случилось.
— Господи... — выдохнул Павел, срываясь на шёпот. — Господи, Игнат, он же только что... там же...
— Заткнись, — процедил бригадир. — Замрите все. Не двигаться.
Он прислушался. Где-то под поверхностью, на грани слышимости, раздавался звук — низкое, влажное урчание, будто работал огромный желудок. Мох под их ногами слегка нагрелся, стал почти горячим, и от него пошёл пар. Тяжёлый сладковатый запах усилился.
— Уходим, — скомандовал Игнат. — Обратно по своим следам. Быстро.
Но было поздно. Мох вокруг изменился: волны, раньше пологие, стали выше, плотнее, и край поляны, который они только что покинули, отодвинулся. Точнее, не отодвинулся — мох расширился. Игнат готов был поклясться, что последние сухие пихты, до которых они добрались, теперь стояли в десятке метров, а до них — только бездонная зелёная хлябь.
— Игнат, гляди, — голос Серёги дрогнул.
В том месте, где исчез Митя, мох начал медленно, плавно приподниматься. Образовался вытянутый холмик, затем он стал расти, обретать очертания — плечи, голова, руки, распростёртые по бокам. Мох будто лепил человеческое тело. Детали проступали жутко, как в негативе фотографии: провалы глазниц, линия носа, разомкнутые губы. Фигура была точной копией Мити — только изрытая порами, волокнистая, словно мумия, обёрнутая зелёным войлоком.
Павел вскрикнул и попятился, но Игнат ухватил его за плечо.
— Стоять. Не шевелись.
Фигура открыла глаза. Вернее, там, где должны были быть глаза, разверзлись две тёмные впадины. И оттуда, из этих впадин, раздался голос — Митин голос, только лишённый интонаций, мёртвый, как эхо из колодца:
— Помогите... вытащите меня... я здесь... мне холодно...
— Митя?! — Павел рванулся, и Игнат не удержал его. Он побежал, прыгая по мху, прямо к поднимающейся фигуре. Серёга бросился за ним, надеясь то ли остановить, то ли помочь.
— Назад, дурачьё! — заорал Игнат, но фигура на мху вдруг резко села, неестественно изогнувшись, и мох под Павлом провалился в то же мгновение. Он ухнул по грудь, а подоспевший Серёга схватил его за руку. Миг — и оба закричали: мох вокруг них ожил, зашевелился, обвил запястья, рванул вниз. Серёга, здоровый мужик, почти вытащил Павла, но тут из мха с чавканьем выпростались десятки тонких, бледных, похожих на корни отростков, облепили ноги, впились в ткань штанов, пронзили кожу. Оба завыли — и исчезли, затянутые в одно движение. На поверхности осталась только фигура Мити, которая теперь стояла в полный рост, пошатываясь, и протягивала руки к оставшимся.
— Идите ко мне... тут тепло... тут покой...
Дядя Коля упал на колени и начал молиться. Игнат понял, что ещё минута — и он потеряет последнего человека. Он схватил старика за шиворот и рывком поставил на ноги.
— Молиться потом будешь! Выбираемся!
Они побрели прочь, стараясь ступать по наитию, туда, где мох казался темнее и ниже. Но поляна играла с ними злую шутку: все ориентиры исчезли. Небо над головой затянуло бледной пеленой, сухостой у края леса превратился в частокол изломанных теней, и куда ни глянь — повсюду расстилалось бескрайнее зелёное море. Мох под ногами колыхался, дышал, подстраиваясь под шаги, иногда проседал, иногда выталкивал ногу обратно. Голоса трёх погибших товарищей вдруг зазвучали со всех сторон — звали по именам, ласково, заботливо, перемежаясь стонами и просьбами о помощи. Игнат стиснул зубы.
— Не слушай, — прохрипел он Коле, — это не они. Это оно. Оно жрать хочет.
Внезапно дядя Коля остановился как вкопанный. Его взгляд остекленел.
— Внучек... внучек зовёт, — прошептал он, и Игнат вспомнил, что у старика год назад погиб внук — утонул в реке.
— Нету там никого! — Игнат встряхнул его, но старик уже не реагировал. Он вырвался и, бормоча, побрёл на голос, протягивая руки к невидимому собеседнику. Через несколько шагов мох расступился, и дядя Коля мягко, без крика, ушёл вглубь. Игнат остался один.
Он выхватил топор. Рубил мох перед собой, прокладывая путь, — лезвие входило в мякоть с влажным хрустом, брызгал зеленоватый сок, остро пахнущий гнилью. Мох вздрагивал, раненый, и по его поверхности прокатывались конвульсии. Но раны затягивались мгновенно, и каждый разрубленный участок тут же вспухал новой волной, становясь ещё толще. Игнат заметил впереди одинокий остов сухой пихты, чудом торчащий из зелёного марева. Он рванулся к нему, вогнал топор в ствол, подтянулся, залез на высоту человеческого роста.
Сверху открылась жуткая картина. Поляна была огромной, гораздо больше, чем казалось сначала. И вся она медленно, ритмично колыхалась — как гигантское лёгкое. В центре, там, где исчез Митя, теперь стояли четыре фигуры: точные копии его, Павла, Серёги и дяди Коли. Они были словно вырезаны из мха, но двигались — медленно, неуверенно, как сломанные куклы, покачиваясь в такт дыханию поляны. Их лица были лишены выражения, но рты открывались и закрывались, и из каждого шёл голос — зовущий, ласковый.
Игнат понял: мох не просто пожирает. Он учится. Он использует добычу как приманку. Он впитывает память жертв и лепит из себя наживку — неотличимую от человека, пока подойдёшь вплотную.
Внезапно фигуры замерли. Их головы одновременно, как по команде, повернулись к пихте, и пустые глазницы уставились на Игната. А затем они пошли — все четверо. Мох перед ними разглаживался, становясь твёрдым, и куклы ступали беззвучно, но уверенно, с каждым шагом обретая всё больше сходства с живыми людьми. У Мити на щеке проступила родинка. У Серёги задвигались пальцы, сжимаясь в кулаки.
— Игнат... — позвали они хором. — Слезай... ты устал... здесь хорошо... мы тебя ждём...
Бригадир зажмурился. Выхода не было. Пихта жалобно скрипнула — мох у основания ствола набух, пополз вверх, обволакивая кору. Спастись нельзя. Но можно оставить предупреждение. Он выдернул из кармана огрызок карандаша, вырвал из полевого блокнота страницу, написал трясущейся рукой: «МОХ ЖИВОЙ. ПОЖИРАЕТ. КОПИРУЕТ ЛЮДЕЙ. НЕ ВЕРЬТЕ ИМ. УХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО». Завернул в тряпицу, сунул в дупло на уровне груди, забил щепой — может, кто найдёт.
А потом пихта накренилась. Игнат полетел вниз, в распахнувшиеся объятия мха. Удар — и тело обволокло влажным теплом. Иглы боли пронзили ноги, живот, грудь. Сознание гасло, и последнее, что он услышал, — довольное, сытое урчание леса, впитавшее его крик.
Вертолёт прилетел через пять дней. Заказчик не получил контрольного сеанса связи. Поисковая группа — двое крепких мужиков, Гена и Толя — прошла по координатам лагеря, но нашла только брошенные рюкзаки, палатку и нетронутый запас топлива. Игната с ребятами не было. Начали прочёсывать квадрат.
К исходу второго дня поисков они наткнулись на странную поляну, затянутую непривычно ярким, толстым мхом. В центре поляны горел костерок, а вокруг сидели пятеро мужиков в знакомых рыжих робах. Увидев поисковиков, они приветливо замахали руками.
— Живые! — выдохнул Гена. — Смотри, все целые!
Он ускорил шаг, радуясь, что не придётся везти назад трупы. Толя, более опытный, чуть придержал его:
— Погоди. Чего они молчат?
Действительно, фигуры у костра улыбались, кивали, но не произносили ни звука. И тишина вокруг стояла неестественная, глухая.
— Эй! Игнат Степанович! Вы чего, оглохли? — крикнул Гена, вступая на мох.
Игнат (или тот, кто выглядел как Игнат) поднялся и неторопливо пошёл навстречу. Его лицо было точь-в-точь как на фотографии в личном деле, только кожа отливала бледной зеленцой, а глаза — слишком тёмные, без белков. Он широко развёл руки, будто для объятий, и мох под ним не прогибался.
— Здорово, мужики, — наконец заговорил он голосом Игната, только с лёгким, едва заметным присвистом, словно ветер гулял в пустом стволе. — А мы вас заждались. Проходите, погрейтесь. Тут хорошо...
Толя похолодел. Он увидел, как остальные четверо тоже поднимаются и идут к ним — плавно, не оставляя следов. А из-под ног Гены, который уже зашёл на мох по щиколотку, вдруг выскользнули тонкие белые корешки и обвили берцы.
— Гена, назад! — заорал Толя, но мох уже поглотил звук. А двойники всё приближались, и лица их лучились заботой, а в проёмах ртов шевелилась тьма.
Вертолёт ушёл на базу без обоих поисковиков. Через месяц поляну нашла новая группа — уже с оружием и огнемётами. Они обнаружили обгоревший сушняк и клочья спекшегося мха. В дупле пихты лежала записка. Её прочитали, переглянулись и решили, что это предсмертный бред обезумевшего бригадира. Но никто не рискнул заночевать в том квадрате.
А тайга молчала, и в её глубине, под покровом обычного мха, уже набухали новые зелёные почки, ожидая следующих гостей.
Подписывайтесь это бесплатно)