– Ты платье-то уже выбрала себе? – Клава отодвинула от себя чашку и внимательно посмотрела на меня через стол. – Тома, я серьёзно спрашиваю. У Ирины через две недели юбилей, а ты всё с этой своей тканью возишься.
Я разгладила ладонью отрез тёмно-синего крепдешина, который принесла с работы. Ткань была хорошая, фабричная, ещё из тех запасов, что мы получили в прошлом году вместо квартальной премии. Мягкая, не мнётся, цвет глубокий – как ночное небо в августе.
– Сама сошью, – сказала я. – Зачем мне покупать, если руки есть.
Клава вздохнула так, как вздыхают только люди, которые знают тебя тридцать лет и всё равно не могут привыкнуть к некоторым твоим особенностям.
– Тома, ну ты же мать. Мать юбилярши. Тебе положено в готовом сидеть, а не за машинкой строчить до полуночи.
– Мне положено быть в том, в чём мне удобно, – ответила я и отложила ткань в сторону. – Ира сама сказала: «Мам, приходи как есть, главное – чтобы ты была». Вот я и буду. В своём платье.
Клава покачала головой и снова придвинула к себе чашку. Мы сидели у меня на кухне, за тем самым столом, за которым я кормила Ирку, когда она была маленькой, за которым потом она делала уроки, а ещё позже – приводила своих первых подружек и шёпотом обсуждала с ними мальчиков. Сейчас стол был накрыт клеёнкой с бледными ромашками, и клеёнка эта была уже третьего поколения – предыдущие две я помнила наизусть.
– А подарок? – спросила Клава.
– Серьги купила. С жемчугом.
– Дорогие?
– Средние. Но хорошие. Настоящий жемчуг, не пластик.
– Тома, – Клава поставила чашку и наклонилась ко мне, – ты понимаешь, что у Иры будет полресторана людей, которые дарят ей машины и путёвки? А ты ей серьги за восемь тысяч?
Я посмотрела на неё спокойно.
– Клав, я ей мать. Я ей жизнь подарила. Если ей этого мало – пусть ищет другую мать.
Клава рассмеялась, но в смехе её было что-то натужное, чего я раньше не замечала. Она отвела глаза и стала разглядывать магниты на холодильнике. У меня их было немного – один из Суздаля, привезённый Ирой лет десять назад, один из Питера от той же Иры, и ещё один – простой, деревянный, с надписью «Мама». Его Ира подарила мне на восьмое марта три года назад.
– Ладно, – сказала Клава, вставая. – Ты только не засиживайся за шитьём. И волосы постриги перед праздником, хорошо?
– Хорошо.
Она ушла, а я осталась сидеть на кухне и смотрела на отрез крепдешина. Ткань лежала передо мной, как обещание. Я знала, что платье получится хорошим. Я вообще знала про ткани всё – тридцать шесть лет на комбинате этому научат.
Я работала мастером смены на текстильном комбинате «Заря». Когда-то это было градообразующее предприятие, а теперь – просто большое здание с гулкими цехами, где нас осталось человек восемьдесят из прежних четырёхсот. Но мы держались. И ткань у нас была хорошая, настоящая, не то что этот современный трикотаж, который после первой стирки превращается в тряпку.
На следующий день после разговора с Клавой я взяла отрез с собой на работу и в обеденный перерыв раскроила его прямо в раскройном цеху, на большом столе, где обычно работали с промышленными партиями. Ножницы у меня были свои, немецкие, ещё отцовские – тяжёлые, с чёрными ручками, заточенные так, что резали воздух. Леонид Петрович, наш закройщик, посмотрел на мою работу и одобрительно кивнул.
– Рука не дрогнула, Тамара Васильевна. Молодец.
– А чему ей дрогнуть, – сказала я. – Тридцать шесть лет одно и то же.
Вечером дома я села за машинку. Машинка у меня была «Чайка», старая, ножная, но ходила мягко, как по маслу. Я шила медленно, получая от этого удовольствие. Каждый шов выходил ровным, каждый стык – точным. К полуночи платье было готово наполовину, и я, удовлетворённая, легла спать.
Утром позвонила Ира.
– Мам, ты не забыла, что в субботу у нас примерка? Я тебе платье из салона привезу, ты выберешь.
– Ирусь, я себе уже шью. Сама.
В трубке повисла пауза. Потом Ира сказала – тем тоном, которым говорят с упрямыми пожилыми родственниками:
– Мам, ну зачем. Ты же устанешь. Давай я тебе нормальное куплю.
– Ира, мне нравится шить. Ты же знаешь.
– Знаю, – сказала она. – Ладно. Тогда хоть причёску сделай. В салоне моем, бесплатно. Я скажу девочкам.
– Хорошо, спасибо.
Я положила трубку и посмотрела в окно. За окном был обычный майский день – тополиный пух, скамейка у подъезда, соседка Зинаида Петровна выгуливает свою таксу. Всё было как всегда. Но внутри у меня шевельнулось что-то странное – лёгкое, почти неуловимое чувство, будто я упустила какую-то деталь. Я прогнала его и вернулась к машинке.
Про платье Иры я знала одно: оно будет дорогим. Ира не признавала ничего дешевле двадцати тысяч. Она вообще за последние годы изменилась – стала другой, не той девочкой, которую я помнила. Не то чтобы хуже – просто другой. Жёстче, расчётливее, увереннее в себе. Свой первый салон красоты она открыла восемь лет назад, и с тех пор жизнь её понеслась вперёд с такой скоростью, что я иногда не успевала за ней следить.
Восемь лет назад. Именно тогда мы продали бабушкину квартиру.
Мама моя, Антонина Сергеевна, жила в соседнем районе, в двухкомнатной квартире на первом этаже. Квартира была старая, но крепкая – сталинка, высокие потолки, толстые стены. Мама в ней прожила сорок лет, и каждый угол там был пропитан её присутствием: запахом валерьянки и мятного чая, скрипом паркета в коридоре, тиканьем настенных часов, которые отец купил ещё в семидесятых.
Когда маме стало совсем тяжело ходить – а ей тогда было восемьдесят два – Ира предложила продать квартиру и на эти деньги оплатить пансионат с медицинским уходом. Я сопротивлялась. Мне казалось, что мама должна быть дома, в своих стенах, со своими часами и своим запахом. Но Ира настаивала.
– Мам, ну посмотри трезво, – говорила она тогда, сидя вот на этой самой кухне. – Ты работаешь целыми днями, кто за ней будет смотреть? Соседка Зина? Она сама еле ходит. А в пансионате врачи, процедуры, питание. Ей будет лучше.
– Она не хочет в пансионат, Ира. Она хочет домой.
– Мам, она уже не понимает, чего хочет. У неё деменция начинается.
Это было неправдой. У мамы не было деменции. У неё были больные колени, слабое сердце и усталость от одиночества. Но память у неё была ясная, как хрусталь. Она помнила даты рождения всех внучек, помнила рецепты своей матери, помнила наизусть стихи, которые учила в школе.
Тем не менее, Ира убедила меня. Или, скорее, я сама себя убедила – потому что устала разрываться между работой, мамой и собственной жизнью. Квартиру продали. Выручили два миллиона восемьсот тысяч – это было восемь лет назад, цены тогда были другие. Ира занялась оформлением, я подписывала бумаги, не особенно вникая. Деньги легли на счёт, потом Ира сказала, что перевела их в пансионат авансом за два года, и я поверила.
Мама в пансионате не прижилась. Через четыре месяца мы её оттуда забрали, но было уже поздно. Я до сих пор не могу вспоминать об этом без кома в горле, хотя прошло уже столько лет. Но это отдельная история.
А квартиру Ира продала, и деньги куда-то ушли. Я не спрашивала куда – считала, что на мамин уход. Ира же потом, через год, открыла свой первый салон. Где она взяла стартовый капитал – я не думала. Мало ли – накопления, кредит, может быть, муж помог.
Вот так я и жила – не задумываясь. До этого самого мая.
За неделю до юбилея платье было готово. Я примерила его перед зеркалом в прихожей и осталась довольна. Синий крепдешин лёг по фигуре так, как может лечь только ткань, которую ты раскроила своими руками и знаешь на ощупь каждый миллиметр. Воротник-стойка, рукав три четверти, пояс на талии – всё по мне, всё на своём месте.
В пятницу Клава забежала ко мне после работы – она, напомню, работала администратором в Иркином салоне уже пять лет.
– Тома, ты видела, какой ресторан Ира сняла? – Клава размахивала распечатанным приглашением. – «Белый сад». Это же центр, это же цены – ого-го.
– Ну, она может себе позволить, – сказала я, разглядывая приглашение. Красивая бумага, тиснение золотом, вензеля. На обороте мелким почерком было написано: «Дресс-код: вечерний».
– Тома, – Клава помедлила, – а ты вообще знаешь, сколько человек будет?
– Ира сказала – человек шестьдесят.
– Восемьдесят два, – сказала Клава. – Я список видела. Она всех клиентов VIP-категории пригласила, партнёров, поставщиков. Ну и своих, конечно.
– Своих – это кого?
Клава посмотрела на меня как-то странно.
– Ну, тебя. Меня. Тётю Веру из Рязани. Подруг детства пару человек.
Я кивнула. Что-то в её тоне мне не понравилось, но я не стала уточнять.
– А муж её будет? – спросила я.
– Виталий? Будет, конечно. Он же соучредитель.
– Соучредитель чего?
Клава открыла рот, закрыла, потом махнула рукой.
– Салона нового. Они же второй салон открывают, ты не знала?
– Нет.
– Ну вот. А юбилей – это ещё и презентация. Ира будет объявлять про открытие. Там инвесторы будут, банкиры. Серьёзные люди.
Я молча посмотрела на своё синее платье, висящее на двери шкафа.
– Может, мне всё-таки в магазин сходить? – сказала я тихо. – Купить что-нибудь подороже.
– Нет, – резко сказала Клава. – Тома, ты в своём платье будешь лучше всех. Честно.
Она обняла меня – неловко, быстро, как обнимают люди, которые хотят что-то сказать, но не могут.
В субботу утром я сходила в парикмахерскую – не в Иркин салон, а в обычную, рядом с домом, где стриглась пятнадцать лет. Люда, мой мастер, сделала мне укладку – мягкие волны, которые шли к лицу. Потом я накрасилась – немного, но аккуратно: тени, тушь, капля помады. Посмотрела в зеркало и осталась довольна. Женщина в зеркале была немолодая, но крепкая, с прямыми плечами и спокойными глазами. Такая женщина, которая знает себе цену и не нуждается в подтверждении.
В пять вечера за мной заехала Ира на машине.
– Мам, ну ты красавица! – воскликнула она, вылезая из-за руля. На ней было длинное бордовое платье, в ушах – крупные серьги с камнями, которые я не могла определить. – Платье сама шила? Слушай, классно получилось. Прямо дизайнерская вещь.
– Спасибо, доченька.
Мы поехали в ресторан. «Белый сад» оказался именно таким, каким я его представляла по названию: белые колонны, белые скатерти, белые цветы в высоких вазах. Много золота, много зеркал, много света. У входа стояли две девушки-хостес с планшетами и встречали гостей по именам.
– Ирина Вадимовна! – одна из девушек засияла. – Проходите, ваш столик в VIP-зоне. А это ваша…?
– Мама, – сказала Ира. – Тамара Васильевна.
– Приятно познакомиться! Проходите.
Нас провели через зал. Я шла за Ирой и разглядывала гостей. Люди были нарядные, ухоженные, с дорогими сумками и часами. Мужчины в костюмах, женщины в платьях, от которых у меня рябило в глазах – столько было блёсток, разрезов и шлейфов. Я вдруг остро почувствовала, что моё синее платье – простое, сшитое на кухонном столе, под стрекот старой «Чайки» – здесь выглядит чужеродно. Но спина моя была прямой, и я не опустила глаз.
Столик был рассчитан на восемь человек. Кроме меня и Иры, там уже сидели Виталий – её муж, высокий лысоватый мужчина в сером костюме; Клава, которая помахала мне рукой; какая-то пара, которую я не знала; и ещё одна женщина – на вид моих лет, в чёрном бархатном платье с бриллиантовой брошью.
– Мам, это Галина Аркадьевна, – сказала Ира. – Мой партнёр по новому салону.
– Очень приятно, – сказала Галина Аркадьевна, протягивая мне руку с идеальным маникюром. – Ира столько о вас рассказывала.
– Правда? – удивилась я. – Что именно?
– Что вы у неё – самый главный тыл. Опора.
Я улыбнулась, хотя внутри что-то кольнуло. «Тыл» и «опора» – это было не то, что я хотела бы услышать от дочери на собственном юбилее. Но я промолчала.
Гости подходили, обнимали Иру, дарили подарки. Подарки были – да, дорогие. Сертификаты в ювелирные, огромные букеты, какие-то коробки, свёртки, пакеты с логотипами брендов, названия которых я не знала. Мои серьги в маленькой бархатной коробочке я положила на край столика и прикрыла салфеткой – пусть полежат, потом передам.
Клава сидела рядом со мной и всё время что-то рассказывала – про нового клиента, про то, как сломался солярий, про какую-то смешную историю с администратором. Я слушала вполуха, наблюдая за Ирой. Она порхала между столиками, как бабочка – лёгкая, яркая, всем нужная. Ко мне она подошла один раз, поцеловала в щёку и убежала дальше.
Через час начался банкет. Вышел ведущий – молодой человек в блестящем пиджаке – и начал говорить тосты. Потом дали слово Ире.
Она поднялась на небольшую сцену, взяла микрофон и обвела зал взглядом. Зал замолчал.
– Дорогие мои, – начала она. – Сегодня мне сорок. Это, говорят, рубеж. Но я не чувствую рубежа. Я чувствую только благодарность.
Она сделала паузу.
– Я хочу поблагодарить людей, без которых меня бы здесь не было. Без которых не было бы моего дела, моей команды, моего успеха.
Я выпрямилась на стуле.
– В первую очередь – моего мужа Виталия. Он мой партнёр во всём, и в жизни, и в бизнесе.
Виталий встал, поклонился, сел. Аплодисменты.
– Мою подругу и соратницу Галину Аркадьевну. Она пришла ко мне восемь лет назад с идеей, с верой и с деньгами. Без неё мой первый салон никогда бы не открылся.
Галина Аркадьевна элегантно привстала. Аплодисменты. Я посмотрела на Клаву. Клава смотрела в тарелку.
– Мою команду – Клару, Лерочку, Настеньку. Мои девочки, вы – душа моего бизнеса.
Клава подняла голову и помахала рукой. Аплодисменты.
– Моих первых инвесторов – банк «Развитие» и программу поддержки женского предпринимательства. Они поверили в меня, когда никто не верил.
Аплодисменты.
– И, конечно, моих клиентов. Вы – смысл всего, что я делаю.
Она замолчала. Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, кричали «браво», кто-то свистел.
Я сидела.
Я сидела, и мои руки лежали на коленях, и моё синее платье, сшитое на кухонном столе, вдруг стало очень тяжёлым. Как будто в него вшили свинцовые пластинки.
Она не сказала ни слова про меня.
Ни слова про отца, который, правда, ушёл рано, но всё-таки был её отцом. Ни слова про бабушку, чью квартиру мы продали, чтобы оплатить тот самый пансионат, который стал первым кирпичиком в её… в её что? В её бизнес?
Я медленно повернула голову к Клавe.
– Клав, – сказала я очень тихо. – Что она сейчас сказала?
Клава не посмотрела на меня. Она теребила край скатерти, и пальцы её были белыми.
– Тома, – прошептала она. – Давай потом.
– Нет. Сейчас. Она сказала, что Галина Аркадьевна дала ей деньги на первый салон. Восемь лет назад.
– Тома…
– Клав. Ты работаешь у неё пять лет. Ты знаешь.
Клава закрыла глаза. Потом открыла и посмотрела на меня – виновато, по-детски.
– Знаю, – сказала она. – Ира всем рассказывает, что стартовый капитал ей дала Галина Аркадьевна. Это такая легенда. Для инвесторов, для прессы, для клиентов.
– Легенда?
– Ну… красивая история. Что две женщины встретились, поверили друг в друга и построили империю.
Я кивнула. Кивнула медленно, как кивают люди, которые только что получили удар, но ещё не решили, как реагировать.
– А деньги? – спросила я. – Два миллиона восемьсот тысяч за бабушкину квартиру?
– Тома, я не знаю про деньги. Честно. Я только про легенду знаю.
Я посмотрела на сцену. Ира уже спустилась и обнималась с какими-то людьми. Галина Аркадьевна стояла рядом, держала бокал шампанского и улыбалась так, как улыбаются люди, которые точно знают, сколько они вложили и сколько получили обратно.
Я встала.
– Тома, ты куда? – всполошилась Клава.
– В туалет.
Я прошла через зал, стараясь не смотреть ни на кого. В дамской комнате было пусто – белые стены, большое зеркало, мягкие диванчики. Я села на диванчик, закрыла глаза и стала дышать. Раз, два, три, четыре. Вдох на четыре, выдох на четыре. Так меня учила мама, когда я в детстве волновалась перед контрольной.
Восемь лет. Восемь лет я жила, не зная. Ходила на работу, варила борщи, шила платья, ездила на дачу, поливала помидоры. А дочь моя за эти восемь лет построила бизнес на деньгах, которые я ей отдала, думая, что они идут на мамин уход.
Мама провела в пансионате четыре месяца. Четыре месяца из двух оплаченных лет. Значит, два миллиона восемьсот тысяч минус стоимость четырёх месяцев – это сколько? Я прикинула в уме. Пансионат стоил восемьдесят тысяч в месяц. Четыре месяца – триста двадцать тысяч. Остаётся два миллиона четыреста восемьдесят.
Два с половиной миллиона. Примерно столько, сколько нужно было восемь лет назад, чтобы открыть салон красоты в нашем городе с нуля.
Я открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало. Женщина в синем платье смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно для того, что я только что узнала.
Дверь открылась, и вошла Ира.
– Мам, ты здесь? А я тебя ищу. Пойдём, там фотограф, хотим общее фото.
Я посмотрела на неё. На её бордовое платье, на серьги с камнями, на идеальный макияж. И сказала – спокойно, ровно, без надрыва:
– Ира, а кто дал тебе деньги на первый салон?
Она замерла. Улыбка ещё оставалась на её лице, но глаза стали другими – насторожёнными, быстрыми.
– Мам, ну что за вопрос. Я же рассказала в тосте. Галина Аркадьевна.
– А бабушкина квартира?
Тишина. В туалете было так тихо, что я слышала, как гудит лампа над зеркалом.
– Мам, это другое, – сказала Ира наконец.
– Другое – это что?
– Ну… квартира – это было на бабушку. На её уход.
– Четыре месяца, Ира. Она пробыла там четыре месяца.
– Мам, ну а что я должна была сделать? Вернуть тебе остаток? Ты бы его потратила на… на что? На коммуналку, на еду, на свои тряпки. А так эти деньги работают.
– Работают на кого?
– На нас всех! Мам, ну ты же получаешь от салона – я тебе каждый месяц…
– Пять тысяч рублей, Ира. На продукты. Спасибо, конечно.
Ира дёрнула плечом – жест, который я знала с её детства. Так она делала, когда не хотела признавать свою неправоту, но и спорить не могла.
– Мам, ну давай не здесь. Не сегодня. У меня гости, у меня праздник.
– Хорошо, – сказала я. – Не здесь. Не сегодня.
Я встала, поправила пояс на платье и прошла мимо неё к двери. В дверях обернулась.
– Ирусь. Одно скажи. Ты когда бабушкину квартиру продавала – ты уже знала, что откроешь салон? Ты уже тогда планировала?
Ира молчала. И это молчание было ответом.
Я вышла из туалета, прошла через зал, не глядя ни на кого, забрала со столика свою сумочку и бархатную коробочку с серьгами и пошла к выходу. Клава догнала меня уже на улице.
– Тома! Тома, стой!
Я остановилась. Был тёплый майский вечер, тополиный пух кружился в свете фонарей, и откуда-то из открытых окон ресторана доносилась музыка.
– Тома, ты как домой поедешь? Давай я Виталика попрошу, он тебя отвезёт.
– Я на такси, Клав. Не волнуйся.
– Тома… – она замолчала, потом сказала быстро, торопливо: – Ты только не обижайся на неё сильно. Она же не со зла. Она просто… она так привыкла. Она всем врёт, понимаешь? Это у неё как защита. Она сама уже не помнит, где правда, где нет.
Я посмотрела на Клаву. Бедная Клава. Пять лет она знала эту правду и молчала – потому что работала у Иры, потому что зависела от неё, потому что не хотела делать мне больно. И сейчас стояла передо мной, мучаясь виной, которой у неё не должно было быть.
– Клав, иди обратно. Там гости, там праздник. Я доеду, не переживай.
– Тома, ну может, я с тобой?
– Нет. Иди. Обними её за меня. Скажи, что мама устала и поехала спать.
Она ушла. Я стояла на тротуаре и смотрела на светящуюся вывеску «Белый сад». Потом достала телефон и вызвала такси.
Домой я ехала молча, глядя в окно на ночной город. Таксист был разговорчивый – пытался рассказать мне про какие-то новые развязки на объездной, но я кивала, не слушая. В голове у меня была тишина. Не пустота – именно тишина. Такая бывает после сильного грома, когда уши ещё звенят, но самого грома уже нет.
Дома я сняла платье, повесила его на плечики и убрала в шкаф. Скорее всего, я его больше не надену. Не потому что оно плохое – платье было отличное. А потому что оно стало свидетелем. Свидетелем того, как меня вычеркнули из истории моей собственной семьи.
Я поставила чайник, сделала себе чай с чабрецом и села на кухне. За тот самый стол, за которым Ира делала уроки. За которым я кормила её кашей. За котором она сказала мне восемь лет назад: «Мам, давай продадим бабушкину квартиру, ей будет лучше в пансионате».
И ведь я поверила. Потому что она мне дочь. Потому что матери верят дочерям. Это такая установка, которая вшита в нас намертво, как заводская прошивка. Мать верит ребёнку – даже когда ребёнку сорок лет и у него свой бизнес.
Я пила чай и думала о маме. Мама бы всё поняла. Она, кстати, всегда говорила мне про Иру: «Томка, берегись, она у тебя хитрая. Хитрая, как её дед». Дед был Ирин прадед, мой свёкор – действительно человек себе на уме, тихий, но расчётливый. Я тогда отмахивалась: «Мам, ну что ты, она же ребёнок». А мама знала. Матери всегда знают.
Утром в воскресенье я проснулась рано, как всегда. Сделала зарядку – десять приседаний, десять наклонов, растяжка. Потом завтрак: овсянка на воде, яблоко, чай. Потом душ. Потом села к машинке и стала подшивать брюки – свои собственные, рабочие. Руки делали привычное дело, а голова работала.
В одиннадцать часов позвонила Ира.
– Мам, ты почему уехала?
– Устала, Ирусь.
Пауза.
– Мам, мы же не договорили. Вчера.
– Не договорили.
– Ты обиделась?
Я подумала, как ответить. Обиделась ли я? Нет. Обида – это когда ждёшь одного, а получаешь другое. А я, оказывается, уже давно ничего не ждала. Просто не замечала этого.
– Нет, Ира. Я не обиделась. Я просто поняла.
– Что поняла?
– Что у тебя своя жизнь. И в этой жизни мне отведена роль тыла. Опоры. Тихой гавани, куда можно позвонить, когда всё плохо, и которая не должна мешать, когда всё хорошо.
– Мам, ну что ты…
– Ира, послушай. Я не буду устраивать скандалов. Я не буду требовать от тебя публичных извинений или возврата денег. Это бессмысленно – то, что сделано, сделано. Но я хочу, чтобы ты знала: я всё поняла. И я буду жить дальше. Своей жизнью. В которую ты, если захочешь, можешь приходить. Но не как хозяйка, а как гостья. Как дочь.
В трубке было тихо.
– Мам… – сказала Ира наконец. – Мам, прости меня.
И вот здесь, в этих трёх словах, я услышала – впервые за много лет – свою девочку. Не хозяйку салона, не партнёра Галины Аркадьевны, не жену Виталия. А мою Иру, которая в пять лет прибежала ко мне с разбитой коленкой и плакала в моё плечо.
– Прощаю, – сказала я. – Но бабушкиных денег мне не надо. Оставь их себе. Только помни, откуда они.
– Мам…
– Всё, Ирусь. Я пойду. У меня брюки не подшиты.
– Какие брюки?
– Мои. Рабочие. Пока.
Я положила трубку и вернулась к машинке. Брюки получились хорошие – ровный шов, аккуратная подгибка. Я примерила их, осталась довольна и повесила на плечики рядом с синим платьем.
Потом я подошла к окну. Внизу, на скамейке, сидела Зинаида Петровна с таксой. Зинаида Петровна махнула мне рукой, и я помахала в ответ. Тополиный пух всё ещё летал в воздухе, и солнце было яркое, майское, обещавшее хороший день.
Я думала о том, что теперь буду делать по-другому. Не то чтобы жизнь моя была плохой – нет, она была обычной жизнью немолодой одинокой женщины. Но теперь в ней появилось что-то новое. Ясность. Я наконец увидела свою дочь такой, какая она есть – не такой, какой я хотела её видеть, а настоящей. И это, как ни странно, принесло мне облегчение.
Вечером я позвонила Клавке.
– Клав, ты как?
– Тома, я места себе не нахожу. Ира сегодня на работе – ну, как на работе, в салоне – ходит чёрная, ни с кем не разговаривает. Меня два раза вызывала, спрашивала, не звонила ли ты.
– Не звонила.
– А я ей сказала: «Ира, ты мать свою поздравь нормально. Не по телефону, а приезжай».
– И что она?
– Сказала, что поедет во вторник. У неё понедельник занят.
Я усмехнулась. Ну конечно, понедельник занят. У Иры всегда что-то занято.
– Клав, ты не переживай. Мы с ней поговорили. Всё нормально.
– Правда?
– Правда. Как было, уже не будет. Но нормально.
Мы ещё немного поболтали – про погоду, про то, что на рынке появилась хорошая черешня, про то, что Зинаида Петровна опять ругается с ЖЭКом из-за лавочки. Обычные разговоры, из которых и состоит жизнь.
Потом я легла спать. И заснула быстро, без снов. А утром в понедельник, придя на работу, увидела в цеху новый заказ – партию формы для какой-то гостиничной сети. Ткань была хорошая, плотная, с небольшим добавлением эластана. Я провела ладонью по рулону и подумала, что это отличная ткань для работы – практичная, долговечная, неброская. Такая, которая не кричит о себе, но делает своё дело.
Я подумала, что я сама – как эта ткань. Не кричу. Делаю своё дело. И этого достаточно.
Через неделю Ира приехала. Привезла торт, букет пионов и новые серьги – не те, что я ей дарила, а другие, с маленькими жемчужинами. Сказала: «Мам, это тебе. За всё». Я взяла серьги, поблагодарила и пригласила её на кухню пить чай. Мы сидели за столом с клеёнкой в ромашках, пили чай с тортом, и Ира рассказывала про новый салон – уже без легенд, без красивых историй про инвесторов и партнёров. Просто рассказывала, как есть: что сложно, что дорого, что страшно. Я слушала и кивала. И это был наш первый за много лет настоящий разговор.
Синее платье я так и не надела больше. Оно висит в шкафу, рядом с рабочими брюками. Иногда я открываю шкаф, смотрю на него и вспоминаю тот вечер. Не с обидой – нет. С благодарностью. Потому что именно тогда я наконец увидела свою жизнь такой, какая она есть. И поняла, что в ней всё на своём месте. Просто некоторые места оказались не там, где я думала.
А серьги с жемчугом я ношу. Каждый день. И каждый раз, когда смотрю в зеркало, вижу женщину, которая знает себе цену. И этой цены ей никто не снизит – ни дочери, ни партнёры, ни инвесторы, ни весь этот «Белый сад» вместе взятый.
Как вы думаете, правильно ли я поступила, что простила дочь и не стала требовать возврата денег? Или матери в такой ситуации нужно было пойти до конца и защищать свои интересы?