Я посмотрела на пирог. Тесто было сероватым, начинка проступала сквозь дырочку, как варенье из пластикового стаканчика. Такой пирог Алексей не ел никогда, он любил, чтобы сверху крошка, а снизу слой яблок потолще. Но Жанна этого не знала или не хотела знать.
– Время для чего? – спросила я, хотя уже понимала, к чему она ведёт.
Жанна поправила волосы. Она всегда их поправляла, когда собиралась говорить то, что заранее rehearsed, как она сама любила выражаться. Слово это я запомнила, потому что слышала его от неё раз пять, и каждый раз удивлялась, зачем она его вставляет в русскую речь.
– Для оптимизации, – сказала она. – Валентина Петровна, ну вы же умная женщина, вы понимаете. Квартира на вас, коммуналка на вас, налог на имущество на вас. А если переписать на Лёшу, мы вам всё сами будем оплачивать. Вам же легче станет.
Алексей сидел на своём обычном месте, там, где у дивана продавилась ямка под его вес. Он чесал затылок. Он всегда чесал затылок, когда не хотел ввязываться в разговор. В детстве он так делал, когда я спрашивала, кто разбил банку с вареньем, и он не хотел признаваться, что это он, но и врать матери не хотел тоже. Тридцать лет прошло, а жест остался.
– Лёш, ты что скажешь? – спросила я.
Он поднял глаза, потом опустил, потом посмотрел на жену.
– Мама, ну Жанна же дело говорит. Тебе правда будет проще.
– Проще, – повторила я.
Я знала, что проще не будет. Квартира досталась мне от родителей, я в ней прожила всю жизнь. Здесь Алексей пошёл в школу, здесь он привёл первую девушку, здесь я сидела у окна, когда мужа увозили в больницу. Квартира была не квадратными метрами, а сорока годами, уложенными слоями, как линолеум, который мы меняли три раза.
– Я подумаю, – сказала я.
Жанна улыбнулась. Она умела улыбаться так, что казалось, будто она уже победила.
– Конечно, подумайте. Мы не торопим. Но нотариус, он на следующей неделе свободен, я уже узнала.
Вот как. Она уже узнала. Она уже позвонила нотариусу, не спросив меня. Я кивнула и пошла на кухню ставить чайник. Чайник у меня старый, со свистком, такие сейчас мало кто держит. Но я люблю, когда он свистит. Это значит, что дом живой.
***
Нина Марковна, соседка снизу, ждала меня у подъезда на следующее утро. Она всегда знала, во сколько я выхожу за хлебом, и подгадывала. Мы с ней не то чтобы подруги, но за двадцать лет соседства стали друг другу кем-то вроде дальних родственниц, которых не выбираешь, но привыкаешь.
– Валюш, у тебя вчера сноха была, – сказала она без предисловий.
– Была.
– С пирогом?
– С пирогом.
– Из кулинарии?
– Из кулинарии.
Нина Марковна покачала головой. Она считала, что с пирогом из кулинарии в гости не ходят, и в этом, наверное, была права. Но у Жанны были свои представления о гостевом этикете.
– А что приходила-то?
– Квартиру просит переписать на сына.
Нина Марковна остановилась. Она шла быстро, несмотря на свои шестьдесят восемь, и всегда удивлялась, что я за ней не поспеваю. Но тут она встала как вкопанная.
– Валя, ты не согласишься же?
– Я сказала, что подумаю.
– Думать тут нечего. Перепишешь – останешься ни с чем. Я тебе про Зойку с пятого этажа рассказывала?
– Рассказывала.
– Вот и я говорю. Переписала на дочку, а та через месяц продала и купила себе в новостройке, а Зойку к себе не взяла. Сказала, места нет. Зойка сейчас у сестры в Серпухове живёт, в чужом городе, в чужой квартире.
– Я не Зойка.
– И Зойка не думала, что так будет. Все не думают, пока не случится.
Мы дошли до булочной, купили по батону и по булке с маком. Булки были свежие, ещё тёплые. Нина Марковна надкусила свою на ходу и задумалась.
– А знаешь, что я тебе скажу, – сказала она. – Ты понаблюдай. Если они так уж хотят тебе помочь с коммуналкой, почему они раньше не помогали? Лёша твой когда последний раз за свет платил?
– Не платил.
– Вот и я о том же. Значит, дело не в коммуналке.
Я молчала, потому что спорить было не с чем. Дело было не в коммуналке. Дело было в квартире. Я это понимала с той самой минуты, как Жанна достала из сумки папку с документами, которые она заранее распечатала, чтобы мне было «удобнее читать».
***
Ремонт начался через три дня. Жанна пришла с утра, привела двух мужчин в рабочей одежде, сказала, что это «проверенные ребята», и что они сделают косметику в гостиной, «чтобы вам, Валентина Петровна, было уютнее». Я не просила ремонта. В гостиной было и так уютно, обои мы клеили четыре года назад, они ещё как новые. Но Жанна уже раздавала указания.
– Вот эту стенку под покраску, – говорила она, показывая пальцем. – Обои снять, загрунтовать, покрасить в светло-серый. И плинтуса новые, белые, высокие.
Я стояла в дверях и слушала. Светло-серый и белые плинтуса. Так оформляют квартиры, которые сдают. Я это знала, потому что полгода назад помогала Нине Марковне сдавать её двушку, пока она уезжала к дочери в Краснодар. Мы тогда вместе выбирали краску, и продавец нам объяснял, что серый цвет – это стандарт для аренды, потому что он нейтральный и под любую мебель подходит.
– Жанна, – сказала я. – Зачем серый? Я люблю, когда стены тёплые.
– Валентина Петровна, ну это же современно. Потом, серый всем нравится. Кто ни придёт, все скажут, как красиво.
«Кто ни придёт». Не «вы», не «мы». Кто ни придёт.
Я ушла на кухню и села за стол. На столе лежала моя синяя папка. Я в ней хранила всё: свидетельство о собственности, квитанции, выписки из домовой книги, старый договор купли-продажи, ещё советский, от родителей. Папка была толстая, углы истрёпанные. Я положила на неё руку, как кладут руку на голову спящему ребёнка, и стала слушать, что происходит в гостиной.
Мужики работали молча. Жанна ходила между ними, звонила кому-то, обсуждала ламинат. Я слышала обрывки: «да, тридцать второй класс, конечно», «нет, подложку обязательно», «ключи оставим у консьержки». Ключи у консьержки. Значит, она собиралась приходить без меня. Или не приходить, а кого-то впускать.
Вечером, когда все ушли, я зашла в гостиную. Обои уже сняли со стены у окна. Голая штукатурка, серый грунт. Комната выглядела чужой, как будто её раздели. Я провела рукой по стене. Под ладонью осталось мелкое крошево.
***
На третий день ремонта Жанна забыла сумку. Она уехала по делам, сказала, что вернётся вечером, а сумку оставила на стуле в прихожей. Я не собиралась в ней рыться. Я вообще не из тех, кто чужие сумки открывает. Но из сумки торчал край бумаги, и на этом крае я увидела знакомый шрифт. Такие объявления висят у нас в районе на каждом заборе, только в печатном виде.
Я вытащила лист. Это была распечатка с сайта, где сдают квартиры. Моя квартира. Двухкомнатная, пятьдесят три метра, хрущёвка, рядом парк и метро. Фотографии были сделаны, видимо, месяц назад, когда я уходила к Нине Марковне в гости. Гостиная, кухня, коридор. В описании значилось: «свежий ремонт, вся мебель, тихий район». Цена стояла такая, от которой у меня бы закружилась голова, если бы я такую зарплату получала.
Я сложила лист и положила обратно. Сумку поставила так, как она стояла. Пошла на кухню, сварила себе кофе, села у окна. Во дворе дети играли в мяч, на скамейке сидела молодая мама с коляской, старик выгуливал таксу. Обычный двор, обычная жизнь. Я смотрела на них и думала о том, что в этой квартире я прожила дольше, чем некоторые люди живут на свете. Что здесь у меня каждое пятно на полу имеет историю. Что здесь я знаю, какая половица скрипит, и где под обоями прячется карандашная отметка, которую Алексей сделал в семь лет, когда измерял свой рост.
Жанна вернулась вечером, забрала сумку, поблагодарила за чай, который я ей не предлагала, и уехала. Я молчала. Я вообще с того дня мало говорила. Алексей звонил раз в два дня, спрашивал, как здоровье, как погода, как ремонт. Я отвечала односложно. Он, наверное, думал, что я просто устала. А я просто решала.
***
К риелтору я пошла в четверг, когда Жанна увезла мастеров выбирать плитку. Риелтора звали Марина, мне её посоветовала Нина Марковна. Марина оказалась женщиной лет сорока, с короткой стрижкой и в джинсах, что меня немного смутило, потому что я привыкла, что люди её профессии ходят в пиджаках. Но она говорила толково, без лишних слов, и через двадцать минут я уже знала, что мою квартиру можно продать за хорошую сумму, если не торопиться и грамотно показать.
– Валентина Петровна, – сказала Марина, закрывая папку, – а вы для себя хотите или для обмена?
– Для себя. Я хочу продать эту и купить поменьше, в том же районе. И чтобы остаток денег у меня был на счету.
– Это разумно. Меньше метров – меньше забот. У нас есть одна двушка на соседней улице, я вам покажу на неделе. Хозяева как раз съезжают.
– А если я продам свою, а потом куплю новую, мне налог платить придётся?
– Если вы в своей квартире больше пяти лет жили, продажа без налога. Покупка – это уже другая история, там имущественный вычет можно оформить, вернуть часть денег. Я вам всё рассчитаю.
Я кивнула. Пять лет. Я тут тридцать пять лет живу. Значит, продажа чистая. Я подписала с Мариной договор, положила свой экземпляр в синюю папку и пошла домой пешком, через парк. В парке цвели каштаны, белые свечи стояли на ветках, как огарки. Я шла медленно, дышала полной грудью и думала о том, что в пятьдесят четыре года я начинаю всё заново. Не в первый раз, но, может быть, в последний.
В банке я открыла вклад. Операционистка, молодая девушка с хвостиком, объяснила мне условия, проценты, сроки. Я выбрала вклад без снятия, но с пополнением, на три года. Туда должны были лечь деньги от продажи моей квартиры, за вычетом той суммы, которая нужна на покупку новой. Я слушала девушку и думала о том, что Алексей даже не знает, что у меня есть накопления. Я никогда ему не говорила. Не потому, что скрывала, а потому, что не спрашивал.
***
К нотариусу я пошла одна. Жанна всё ещё звонила и напоминала про «следующую неделю», но я отвечала, что мне надо подумать, что я хочу всё взвесить. Она вздыхала в трубку и говорила: «Валентина Петровна, ну что там взвешивать, это же ваш сын». Я соглашалась, клала трубку и шла по своим делам.
У нотариуса я составила завещание. Квартиру, ту самую, которую я собиралась купить, я оставляла внуку, сыну Алексея, которому было четырнадцать. Не Алексею. Внуку. Нотариус, пожилой мужчина в очках, перечитал документ вслух, спросил, уверена ли я, и я сказала, что уверена. Я заплатила госпошлину, получила свой экземпляр на руки и положила его в синюю папку.
Потом я поехала в новую квартиру, которую уже почти купила. Марина встречала меня там с ключами. Хозяйка, женщина моего возраста, показывала мне всё: кухню, балкон, кладовку. Квартира была меньше моей, сорок два метра, но светлая, с окнами во двор. Кухня была крошечной, но с газовой плитой, а я люблю газ, на нём лучше варить варенье. Балкон выходил на восток, утром там будет солнце.
– А вы одна будете жить? – спросила хозяйка.
– Одна.
– Тогда вам тут хорошо будет. Тут тихо. Соседи приличные, внизу библиотека, сбоку сквер. Я сама тут двадцать лет прожила, но переезжаю к дочери в Питер.
Я погладила рукой подоконник. Он был деревянный, крашеный белой краской, чуть пожелтевшей от времени. В моей квартире подоконники пластиковые, мы их ставили вместе с окнами. А тут настоящие, живые.
– Я беру, – сказала я.
***
Сделка прошла тихо. Марина всё организовала, я только подписывала. Покупатели моей квартиры оказались молодой парой, муж и жена, оба учителя. Они смотрели на мою гостиную так, как смотрят люди, которые видят в ней своё будущее. Женщина трогала стены, мужчина измерял рулеткой комнату. Я видела, что они будут тут счастливы. Мне от этого стало легче.
Новую квартиру я оформила на себя. Деньги, которые остались после покупки, положила на вклад. Завещание на внука лежало в синей папке, между квитанциями и старым свидетельством о браке. Я думала о том, что Алексей, наверное, обидится. Что Жанна точно обидится. Но я больше не могла жить так, чтобы меня уговаривали.
Переезд я организовала сама. Наняла машину, позвала Нину Марковну помочь с коробками. Мы вдвоём за два дня упаковали всё, что я решила забирать. Кое-что оставила новым хозяевам: шкаф в прихожей, книжные полки, кухонный стол. Жанна мне в эти дни не звонила. Она, наверное, думала, что я всё ещё думаю.
В пятницу вечером, когда коробки были уже в новой квартире, а ключи от старой лежали у меня в кармане, я позвонила Алексею.
– Лёша, приезжайте с Жанной завтра к обеду. У меня к вам разговор.
– Мам, а что случилось?
– Ничего не случилось. Просто приезжайте.
***
Они приехали в полдень. Я накрыла стол в своей новой кухне, поставила пирог, который испекла сама, с яблоками и крошкой. Жанна огляделась, как только вошла, и я видела, как у неё забегали глаза. Она считала метры. Она прикидывала, сколько тут комнат и что можно поставить.
– Валентина Петровна, а что это за квартира? – спросила она, садясь.
– Моя новая. Я продала старую и купила эту.
Жанна замерла. Алексей, который уже тянулся к пирогу, остановился с вилкой в руке.
– Мам, как продала?
– Вот так, Лёш. Продала. Молодой семье, учителям. Им очень понравилась квартира.
– А нам-то ты чего не сказала? – голос Жанны стал выше, как всегда, когда она злилась.
– А что вам говорить? Я подумала и решила. Это моя квартира, я ею распорядилась.
– Валентина Петровна, мы же договорились!
– Мы не договаривались. Вы предложили, я сказала, что подумаю. Я подумала и решила по-своему.
Жанна посмотрела на Алексея. Алексей смотрел на меня. Он чесал затылок.
– Мам, а деньги где? От продажи.
– На счету, Лёш. На моём личном счету.
– То есть ты нам ничего не дашь?
Я посмотрела на своего сына. Он был похож на отца в этот момент. Так же морщил лоб, когда не понимал, как себя вести. Отец его, мой муж, никогда не умел просить, но умел молчать так, что становилось стыдно. Алексей, видимо, унаследовал только первое.
– Лёш, я вам дам. Не всё, но дам. У вас ипотека, я знаю. Я переведу вам часть на погашение, чтобы вам было легче. А остальное – моё. На мою старость. На мою жизнь.
Жанна встала.
– Валентина Петровна, это нечестно. Мы же рассчитывали!
– На что вы рассчитывали, Жанна? На мою квартиру?
Она открыла рот, закрыла, потом снова открыла.
– Мы хотели как лучше. Чтобы вам было удобнее.
– Мне удобно здесь. Здесь сорок два метра, а не пятьдесят три. Мне меньше мыть, меньше отапливать, меньше за свет платить. И никто не придёт ко мне с ремонтом, который мне не нужен.
Алексей молчал. Он смотрел на пирог, на стол, на окно. Потом сказал тихо:
– Мам, а зачем ты так?
– Лёш, я не так. Я по-своему. И ты знаешь, я ещё кое-что сделала. Я составила завещание. Эту квартиру я оставляю внуку. Не тебе, не Жанне. Внуку. Когда меня не станет, она достанется ему.
Жанна села обратно. Она побледнела. Я никогда не видела, чтобы она бледнела. Она всегда была розовой, румяной, с яркой помадой. А сейчас стала как лист бумаги.
– А если я тебе скажу, Лёш, что я видела объявление про мою старую квартиру на сайте аренды, ты мне что ответишь?
Алексей поднял на меня глаза. В них было всё сразу: и стыд, и удивление, и злость на жену, и растерянность. Он не знал, что там объявление. Значит, Жанна действовала в одиночку, или почти в одиночку. Может быть, она бы поставила его перед фактом, когда всё уже было бы готово. Может быть, она бы сказала ему, что мама сама согласилась пожить у Нины Марковны пару месяцев. Я этого не знаю и знать не хочу.
– Мам, прости, – сказал он. – Я не знал.
– Я знаю, что не знал. Поэтому я и даю вам деньги. Не всё, но достаточно. А дальше вы сами.
Жанна молчала. Она не поправляла волосы. Это значило, что она действительно растеряна, потому что волосы она поправляла всегда, даже когда просто сидела.
– Ладно, – сказал Алексей, вставая. – Мам, мы пойдём. Ты отдохни.
– Идите. Пирог возьмите с собой.
Они ушли. Я слышала, как Жанна в подъезде что-то громко говорила, но слов не разобрала. Потом хлопнула дверь машины, и во дворе стало тихо. Я села у окна, посмотрела во двор. Тут двор был другой, не такой, как в моей старой квартире. Здесь росла рябина, и на ней уже висели зелёные грозди. Осенью они покраснеют, и прилетят свиристели. Я люблю свиристелей, они шумные и красивые.
***
Через две недели я перевела Алексею деньги на ипотеку. Не ту сумму, которую могла бы дать, а ровно половину. Вторую половину я оставила на своём вкладе. Алексей позвонил, поблагодарил, голос у него был тихий. Жанна к телефону не подошла.
Я живу в своей новой квартире уже второй месяц. Утром варю кофе, выхожу на балкон, дышу. Хожу в библиотеку внизу, взяла абонемент. Познакомилась с женщиной из соседнего подъезда, она тоже одна, мы гуляем по скверу. Нина Марковна приезжает ко мне в гости по субботам, пьём чай, обсуждаем соседей, старых и новых.
Синяя папка стоит на полке, рядом с книгами. Иногда я её достаю, смотрю на завещание и думаю о внуке. Ему четырнадцать, он хороший мальчик, не такой шумный, как мать, и не такой мягкий, как отец. Он, наверное, вырастет и не вспомнит, откуда у него эта квартира. А может, и вспомнит. Это уже не моё дело. Моё дело – дожить до этого дня спокойно.
Вчера я купила себе новые кроссовки. Белые, лёгкие, с мягкой подошвой. Продавщица спросила, для бега ли. Я сказала, что для ходьбы. Для долгой ходьбы, без спешки, по своим делам, в своём темпе. Я шла в них домой через парк, и каштаны уже отцвели, и вместо свечей на ветках висели маленькие колючие шарики. Скоро они упадут на землю, и из них, может быть, вырастут новые деревья. Не сразу, не в этом году, но когда-нибудь.
Как вы думаете, правильно ли я поступила, оставив квартиру внуку, а не сыну?