В тени было тридцать один, и центральная площадь Мышкина нагрелась так, что подошвы начинали липнуть к плитке. Синие полиэтиленовые тенты торговых рядов сухо трещали под порывами ветра, а от выставленных на обозрение деревянных матрешек тянуло ядовито-свежим лаком. Мария стояла посреди базарной суеты, безуспешно пытаясь оттереть мыском левой туфли кусок раздавленного печатного пряника. Белый льняной брючный костюм, купленный специально для «интеграции в региональный культурный контекст», безнадежно помялся еще в рейсовом автобусе. На плече висел концептуальный джутовый шоппер, в котором перекатывался один глиняный свисток в форме утки.
Мария приехала за подлинностью. Ей хотелось чистой этнографии, тихих провинциальных улыбок и крафтового липового мёда, собранного правильными пчелами в экологически безупречных глухоманях. Автобусная экскурсия обещала духовное очищение через соприкосновение с истоками малых городов. На площади пахло разогретым асфальтом, дымом от мангала, подгоревшим луком и дешёвым одеколоном из палатки с китайскими сувенирами. Из репродуктора над администрацией Мышкина хрипел ураганный казачий хор, от которого у Марии мелко вибрировали стекла круглых очков.
Впереди, под чахлыми городскими липами, белела вывеска «Медовый спас». Под вывеской сидели двое. Точнее, две. Две крупные фигуры, разделенные узким проходом шириной ровно в сорок сантиметров. По левую руку сидела Нина Николаевна, известная в узких кругах Базарной площади как Нинка. На ее сиреневом кримпленовом платье был фартук с логотипом сотового оператора, а золотой резец поблёскивал при каждом движении губ. По правую руку, в палатке «Пчела-труженица», восседала Тамара Ивановна, или просто Тамарка, с огромной соломенной шляпой, крепко привязанной под подбородком толстой бельевой веревкой.
Мария приблизилась к прилавку Нины Николаевны, стараясь шагать аккуратно, чтобы не попасть туфлей в пятно от кваса или крошки пряника. На деревянном щите Нинки стояли неровные ряды стеклянной тары. В одной из банок, прямо на срезе янтарных сот, застряла крупная оса. Она не шевелилась, и Мария решила не уточнять, входит ли это в стоимость.
— С точки зрения концепта, у вас мёд монофлорный или полифлорный? — тихо спросила Мария, поправляя дужку очков кончиком пальца.
Нина Николаевна медленно перевела взгляд с Машиного льняного плеча на джутовый шоппер, задержалась на брендовых часах и шумно втянула воздух сквозь зубы. Золотой резец блеснул, как новый пятак.
— Мёд у меня, милая моя, чистый как слеза комсомолки, — пробасила Нинка, выставляя на прилавок кулак размером с хорошую кормовую свеклу. — Липа стопроцентная. Четыреста пятьдесят рублей за литр. Бери, москвичка, пасека под Угличем, пчёлы там без выходных трудятся.
Не успела Машенька открыть рот, чтобы уточнить сертификат соответствия, как из правой палатки послышался свистящий фальцет Тамарки. Соломенная шляпа качнулась, бельевая веревка натянулась на сморщенной шее.
— Какая липа, Нинка? У тебя из липового на прилавке только твоя совесть! — Тамара Ивановна высунулась из своего укрытия так резко, что козырек ее палатки громко затрещал. — Граждане, не слушайте эту сиреневую сирену! У нее мёд из сахарного сиропа и калужской патоки, разведенный в тазу за сараем! Настоящее диастазное число только у меня! Спросите у ее пчел — они у меня половину клевера облетали, пока пчеловод ее третий день из дома не выходил!
Нинка медленно, с достоинством старого боксера, развернулась всем корпусом к соседней палатке. Между прилавками стало тише; даже покупатели у палатки с магнитиками перестали торговаться. Восемь жирных шмелей, круживших над открытой бадьей с гречишным нектаром, сели на картонный ценник.
— Кто из дома не выходил, Тамарка? Мой Колька? — Нинка взяла в правую руку алюминиевую ложку-черпак размером с небольшое весло. — Мой Колька хотя бы трактор заводит с пол-оборота, а твой дед прошлым летом улей перевернул и голый в пруду от шмелей прятался, пока вся деревня крестилась! Милая моя, твой мёд киснет быстрее, чем ты рот открываешь!
Мария сделала робкий шаг назад, чувствуя, как под воротником блузки заструился холодный пот. Спокойной покупки уже не получалось.
— Женщины, пожалуйста, мне просто... сто грамм на пробу... — пролепетала Мария.
Но продавщицы ее уже не слышали. Тамарка схватила двухлитровую стеклянную банку с мутной зеленоватой жидкостью и поставила ее перед Машиным носом так близко, что Мария увидела на стекле отпечаток пальца.
— Смотри сюда, девка! Видишь осадок? Это перга! Натуральный антибиотик! А у Нинки в банках — обойный клей марки КМЦ! Она туда для густоты крахмал сыплет!
Нинка низко протянула что-то сквозь зубы, и казачий хор из репродуктора на секунду показался почти нежным. Она рванулась вперед, грудью навалившись на деревянный прилавок, и подняла алюминиевый черпак над спорной двухлитровой банкой.
— Крахмал?! Да у меня дед ветеран пасечного хозяйства! На, понюхай, стерва соломенная!
В этот момент оса, завязшая в сотах на Нинкином прилавке, зашевелилась. От тряски досок она высвободила лапку, выбралась из липкой щели и ужалила Нину Николаевну в указательный палец. Нинка вздрогнула, ложка дрогнула, и густая капля темного гречишного мёда сорвалась с металла. Через секунду на Машином белом льняном костюме, ровно на уровне третьей пуговицы блузки, расплылось жирное коричневое пятно, пахнущее воском и гречишным мёдом.
Машка охнула и замерла, глядя на свою грудь с видом человека, который только что понял цену белой одежды на рынке.
— Ах ты, полосатая зараза! — взвизгнула Тамарка, решив, что Нинка махнула черпаком в ее сторону.
Тамара Ивановна сделала резкий шаг вперед, позабыв, что ее соломенная шляпа была привязана не только под подбородком: свободный конец бельевой веревки оказался прихвачен к опорной стойке полиэтиленового тента. Веревка натянулась со звуком лопнувшей гитарной струны. Железный штырь палатки «Пчела-труженица» с хрустом выскочил из сухого грунта площади. Синий тент осел на прилавок, накрыл Тамарку, ее банки, картонные ценники и три килограмма сушеного лабазника. Из-под полиэтилена донеслось сердитое бормотание на свистящем фальцете.
Нинка, не обращая внимания на укус осы, победно захохотала, размахивая черпаком:
— Ага! Бог-то не Тимошка, видит немножко! Накрыло-то как пчелу майскую!
Мария больше не думала о концепте малых городов. Ей больше не нужен был крафтовый нектар. Пальцы крепко вцепились в джутовый шоппер. Перешагивая через осколки чьей-то разбитой глиняной свистульки и раскиданные огурцы, Мария быстро пошла в сторону автобусной остановки, стараясь не оглядываться. Льняные брюки липли к ногам, очки сползали на кончик носа, а пятно на блузке успело собрать три тополиные пушинки и одну дохлую муху.
Вечером, сидя в купе поезда до Москвы, Мария осторожно оттирала влажной салфеткой остатки ярославского пчеловодства. Запах прополиса въелся в ткань намертво. За окном темнели перелески, и Мария впервые за день улыбалась. Местная торговля оказалась шумной, азартной и абсолютно подлинной. Без глянца, без экскурсионных обещаний, прямо у прилавка.
А Мышкин никуда не денется. Зная, что на Базарной площади продолжается старый спор за литр липового мёда, туда всегда можно будет вернуться. Главное — в следующий раз надеть темную футболку, удобные брюки и обувь, в которой можно быстро отойти от прилавка, сохранив лицо и купленный свисток.
Говорят, малые города лечат душу своей тишиной. Но по факту — они просто сбивают с нас столичную спесь липкими пятаками сдачи и сломанными каблуками. Если эта комедия положений отозвалась в вашем сердце, поставьте лайк и подпишитесь. Так я пойму, что пишу эти дорожные байки не в пустоту.