Щёки пылали от воспоминаний, тело помнило неистовые ласки, но тут же пришла мысль: «Всё хорошо, всё законно, мы — муж и жена»…
Ночь в Петербурге стояла морозная, звёздная. Узорчатые тени от чугунных фонарей ложились на снег, когда из ворот особняка Любомирских выскользнула фигура, закутанная в медвежий тулуп. Князь Владимир Евгеньевич Любомирский, чьи владения в Оршанском уезде зафиксированы в выкупных актах 1865 года, крался словно вор.
Он знал: отец спит, но стража бдит. Сердце колотилось где-то у самого горла. Свидание! Любимая назначила ему встречу, в записке, переданной через верную горничную, было всего несколько строк, написанных её бойким, летящим почерком: «Завтра, в полночь. Жди меня у малой калитки. Если не придёшь — я сама явлюсь к твоему отцу и скажу всё, что о нём думаю».
Ходили слухи, что за пани Швейковской волочился чуть ли не родовитый граф, а один французский банкир предлагал ей руку, сердце и половину своего состояния. Но девушка из семьи обедневших шляхтичей, едва сводивших концы с концами, ждала суженого по сердцу. Она была очень красива: гордая осанка, умные карие глаза, в которых плескался огонь, и решительные бровки, сведённые к переносице, словно она вечно была готова к битве.
Владимир Евгеньевич был отчаянно влюблён. Он происходил из древнего польско-литовского рода, давшего Речи Посполитой гетманов и канцлеров, а теперь владевшего обширными землями под Оршей. Мечтал он о тихой семейной жизни, о книгах, о том, как они с пани Швейковской будут читать по вечерам, сидя у камина.
— Владимир, опомнись! — шептал он сам себе, вжимаясь в холодный камень у калитки. — Что скажет отец?
В эту минуту из тени вынырнул экипаж, запряжённый парой вороных. Дверца отворилась, и в свете уличного газа он увидел её лицо.
— Пан князь, вы стоите здесь, как памятник самому себе! — раздался её звонкий, чуть с хрипотцой голос. — В экипаж! Мы едем к ксендзу.
Владимир опешил. Он думал о венчании, о свадьбе, но чтобы так стремительно, прямо сейчас…
— Но, пани… — начал было он.
— Никаких «но»! — оборвала она. — Пан отец не даст нам и шанса. Я слышала, он уже подыскивает вам партию из старого польского рода. Вы получите вместо любви тугой кошелёк, ваша жена будет холодна, толста или прыщава. И детей она вам родит точно таких же! Решайтесь, наконец!
Девушка говорила резко, в её глазах стояли слёзы, тонкий стан вздрагивал от волнения.
— Но если батюшка узнает… — залепетал Владимир, всё ещё пытаясь сохранить остатки сыновней покорности.
— Узнает! — воскликнула пани Швейковская, и её голос окреп. — Когда всё будет кончено. Поймите, я не могу больше ждать! Мне пишут анонимные письма, надо мной смеются в гостиных. Говорят, что я охочусь за вашим титулом, но я люблю вас! Или вы хотите, чтобы я вышла за этого старого банкира, у которого вместо зубов — золото, а вместо души — счётная книга?
— Едемте, — прошептал он, поддаваясь её натиску.
Ксёндз, подкупленный не столько деньгами, сколько красноречием и слезами пани Швейковской, совершил таинство. Владимир, поражённый энергией любимой, лишь кивал и любовался, как огонь свечей отражается в её зрачках.
Магнат Любомирский, отец жениха, был не просто богат — он был неприлично богат. За ним тянулись вековые традиции рода, земли в Подолии и Галиции, и, что важнее всего, он имел влияние при дворе. Узнав о своевольном поступке сына, родитель пришёл в ярость, не сравнимую с гневом обычного помещика.
— Ты опозорил фамилию, — медленно, чеканя каждое слово, говорил старый князь, поглаживая массивную перстень с рубином на пальце. — Эта… девица… её происхождение… Я наводил справки. Её отец — шляхтич такой бедный, что мыши в его имении давно повесились со скуки. Что твоя голодранка может принести в наш дом? Голод и гордость?
— Отец, я люблю её, — пытался возразить незадачливый молодожён.
— Любовь? — перебил его отец с усмешкой. — Любовь — это удел крестьян. У нас, князей Любомирских, есть долг, есть любовь к отчизне и к императору. А ты променял свою блестящую будущность на юбку в заплатках. Ты нарушил закон, моё слово!
Ежи Любомирский был человеком дела. Он знал, что по действующему в империи законодательству, восходящему ещё к Петровским временам, брак, совершённый без родительского согласия для дворянина, был не просто нарушением — поступок ставил под вопрос саму законность семейного союза.
На следующий же день новоиспечённый свёкор испросил аудиенции у императора Николая Павловича. Николай I, прозванный «Аполлоном» за свою стать, любил порядок во всём: от парадов на Марсовом поле до семейных дел подданных. Ссориться с влиятельным польским магнатом, владевшим огромными землями в западных губерниях, было крайне невыгодно. К тому же император свято чтил патриархальные устои: воля родителя — священна.
Дворцовый историк граф М. Д. Бутурлин в своих записках упоминал, что государь был крайне раздосадован этой историей, назвав её «недостойным фарсом, который позорит звание дворянина» (позднее эти слова ходили по салонам). Император не мог стерпеть, что какой-то мальчишка, хоть и княжеской крови, смеет ставить свои чувства выше императорской воли и воли отца. Вердикт был коротким и жестоким.
— Брак признать недействительным, — распорядился Николай. — Пани Швейковскую снова считать невинной девицей. Князя Любомирского отправить подальше, впрочем, это уже в воле его родителя.
Что чувствовала пани Швейковская, когда ей объявили волю императора? Говорили, что она не плакала, лишь на виске вздулась синяя венка. Ей не просто разбили сердце — её публично опозорили, сделав посмешищем.
Свод законов, вступивший в действие в 1835 году, прямо предписывал: на вступление в брак требовалось согласие родителей, опекунов или попечителей. Однако в юридической практике того времени существовал важный нюанс. В отличие от многих европейских стран, где отсутствие родительской воли делало брак ничтожным, российское законодательство не считало такой союз автоматически недействительным.
Нарушителям, то есть самовольным жениху и невесте, грозило лишь наказание, но сам брак, если он был совершён по всем церковным канонам, сохранял свою законную силу. В этом крылась двойственность: с одной стороны, дворянское общество клеймило «ослушников», называя их поступок «надгробным памятником» браку, как выразилась княгиня Е. Р. Дашкова; с другой стороны, государство оставляло лазейку, ибо искореняло не сам брак, а лишь непокорство воле отца.
Именно на это и рассчитывала пани Швейковская: тайное венчание было нарушением, но не преступлением, которое можно было легко аннулировать, это спасло бы её в глазах света. Однако всё решила высочайшая воля.
Следы пани Швейковской теряются в 1848 году, в разгар европейских революций. История умалчивает, вышла ли она снова замуж или же доживала свой век в забвении. Даже имени её история не сохранила, потому что петербургский свет больше интересовала пикантная сплетня о замужней даме, которую велено было считать невинной, чем имя какой-то захудалой шляхтянки.
Время лечит даже самые глубокие раны. К началу 1860-х годов князь Владимир Евгеньевич Любомирский прочно обосновался в своих родовых владениях в Оршанском уезде Могилёвской губернии. Архивные дела тех лет фиксируют его как одного из крупнейших землевладельцев в этих краях: в 1865 году он упоминается в выкупных актах, связанных с селом Гушно, а родовой фонд Любомирских хранит документы на обширные имения — Дубровну, Любашевичи и другие окрестные сёла.
Молодость с её безумствами осталась далеко позади, и князь Владимир Евгеньевич, если и вспоминал о пани Швейковской, то лишь как о давнем, почти нереальном сне, который навсегда остался где-то в морозной ночи 1847 года, вместе с чарующим утром, про которое император приказал: «Не было этого!»
Спасибо за лайки!