Вы бы смогли спокойно жить дальше, если бы через двадцать лет семейной жизни узнали, что двое из троих детей, которых вы растили, учили кататься на велосипеде, водили в школу и называли своими принцессами, на самом деле вам не родные? Я бы раньше сказал, что такое бывает только в сериалах. Но оказалось, что жизнь умеет бить так, что никакой сценарист не придумает.
Мне сейчас 49 лет, и почти половину своей жизни я прожил с одной женщиной, считая, что у нас настоящая семья.
Я всю жизнь проработал вахтовиком. Полгода дома, полгода на Севере. Морозы, общаги, тяжёлая работа, вечные перелёты. Но я никогда не жаловался. Знал, ради кого всё это. Жена Лена никогда не работала, я сам когда-то сказал ей: «Сиди дома, занимайся детьми, а деньги я заработаю». У нас было трое детей. Старшая Катя, потом Алина, а последним родился сын Димка.
Я всегда замечал одну странность. Лена буквально растворялась в дочках. Всё лучшее было для них. Новые телефоны, одежда, поездки, подарки. А вот к сыну относилась как-то прохладнее. Не обижала, нет, но разница чувствовалась. Я иногда даже подшучивал над ней.
— Лен, ты чего Димку так задвигаешь? Он же тоже твой ребёнок.
— Да перестань, — отвечала она. — Просто девочки ближе к матери.
— А сын?
— Ну, мальчики всегда ближе к отцам.
Я тогда даже не задумывался над этими словами. Ну ближе и ближе. У всех семьи разные.
Год назад старшая Катя начала быстро уставать. Сначала думали, что обычная простуда. Потом появились боли, слабость, синяки на теле. Начались больницы, анализы, обследования. В итоге врачи поставили тяжёлый диагноз — апластическая анемия. Костный мозг перестал нормально работать. Сначала надеялись на лекарства, но спустя время врачи честно сказали, что, скорее всего, понадобится пересадка костного мозга.
Я даже не думал ни секунды. Какие деньги нужны — найдём. Куда ехать — поедем. Что сдавать — сдам. Главное, чтобы дочь жила. Катя держалась молодцом, даже шутила.
— Пап, я не умру?
— Ты что, глупости не говори, — отвечал я. — Всё будет хорошо.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Я первым сдал все анализы. Даже мысли не было, что может быть иначе. Я же отец. Через несколько дней меня пригласили в кабинет. Врач долго смотрел бумаги, потом снял очки и сказал:
— Вы не можете быть донором, потому что генетически не являетесь родственником.
У меня в ушах зазвенело.
— В каком смысле?
— В прямом.
— Это ошибка.
— Мы всё перепроверили.
Я сидел и смотрел на врача, а перед глазами стояла Катя. Маленькая, смешная, с косичками. Как я учил её кататься на велосипеде, как водил в первый класс, как она засыпала у меня на плече, когда я приезжал домой с вахты.
— Доктор… вы уверены?
— К сожалению.
Домой я ехал как в тумане. Лена встретила меня на кухне.
— Ну что сказали?
Я молча положил перед ней бумаги. Она прочитала, побледнела, но почему-то не расплакалась. И именно это меня тогда насторожило больше всего.
— Лена… объясни мне.
Она молчала.
— Лена, объясни мне!!!
— Я сама не знаю…
— Чего не знаешь?!
— Кто отец.
Мне показалось, что пол ушёл из-под ног.
- Не знаю...
— В смысле не знаешь?!
— Ну… тебя же по полгода дома не было.
Я задохнулся от услышанного.
— И это всё, что ты можешь сказать?!
— А что ты хотел? Молодая была. Постоянно одна.
— Ты сейчас серьёзно?!
— А что мне было делать?
Я смотрел на женщину, с которой прожил почти двадцать лет, и не узнавал её.
— Ты вообще понимаешь, что сейчас сказала?
— А что такого?
— ЧТО ТАКОГО?!
Наверное, соседи слышали наш разговор.
— Двадцать лет, Лена! Двадцать лет я пахал как проклятый! Ты дома сидела, ни дня не работала! Я вам всё обеспечивал!
— Ну тебя же постоянно не было…
— И поэтому ты даже не знаешь, кто отец моей дочери?!
— Не кричи.
— ТВОЕЙ ДОЧЕРИ! Не моей, как выяснилось! А твоей!
В ту ночь я не спал. А потом в голову пришла страшная мысль. Алина. Средняя дочь. Я сдал анализы и для остальных детей. Через две недели пришли результаты. Из троих детей мой только сын. Только Димка.
Я сидел в машине возле лаборатории и смотрел на бумаги. Двадцать лет жизни. Двадцать лет. Не плакал, не кричал. Просто сидел. Потом позвонил жене.
— Лена.
— Да?
— Алина тоже не моя.
На том конце повисла тишина.
— Ну… значит так получилось.
— ЗНАЧИТ ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ?!
— Не ори.
— Ты вообще человек?!
— А что теперь делать?
— Не знаю. Но с тобой я жить больше не буду.
Самое страшное было даже не это. Самое страшное — Катя. Для меня она всё равно оставалась дочкой. Да, не по крови. Но я её вырастил. И когда она лежала в больнице, держала меня за руку и тихо спрашивала:
— Пап, ты же меня не бросишь?
У меня сердце разрывалось.
— Никогда.
Потому что она ни в чём не виновата. А донора всё не находили. И именно это убивало меня больше всего.
Жена же вела себя так, словно виноватым должен чувствовать себя я.
— Ну что теперь поделать? — говорила она. — Назад время не вернуть.
— А ты хоть понимаешь, что уничтожила всё?
— Не драматизируй.
Не драматизировать… Двадцать лет жизни. Две дочери, которых я считал своими. Жена, которая даже не знает, кто их настоящий отец. И больная девочка, которой срочно нужен донор.
Документы я уже подал. С женой для меня всё закончено. А вот Катя по-прежнему называет меня папой. И я не представляю, как сказать ей правду. Да и нужно ли вообще? Иногда я смотрю на сына, единственного родного по крови, и ловлю себя на мысли, что жена всегда относилась к нему холоднее остальных. Словно где-то глубоко внутри знала то, чего не знал я.
И знаете, что самое страшное? Даже сейчас, после всего, если бы нашёлся способ спасти Катю ценой собственной жизни, я бы, наверное, ни секунды не думал. Потому что сердцу, как оказалось, совершенно всё равно, что написано в анализах. А вот что делать дальше, я до сих пор так и не решил…