В субботу вечером я оттирала пригоревшую кашу, когда Игорь зашёл на кухню и положил телефон на стол.
– Коля с Викой приглашают в гости, часа через два, посидим как раньше, – сказал он. Интонация была такая, будто он уже согласился за нас обоих.
Я опустила руки. На плите в другой кастрюле варился суп. На стуле лежали детские вещи, приготовленные на завтра, – Катюшка умудрилась выпачкать три футболки за один ужин.
– Я очень устала. Завтра в шесть утра на работу. Если хочешь – иди один, а я останусь с дочкой.
Игорь взял со стола телефон и молча перекладывал из руки в руку.
– Тань, ну вечно одно и то же.
Я хотела объяснить, что на хлебозаводе заказов стало больше и мы теперь работаем по двенадцать часов. Что у Катюшки режутся коренные зубы и она встаёт по три-четыре раза за ночь. Что после смены у меня гудит спина, а дома ещё убрать, постирать, приготовить, потому что больше некому.
Но я посмотрела на его лицо – он стоял и ждал. Ему нужны были мои оправдания, чтобы потом объяснить, почему это всё несерьёзно и я просто ною.
Я ничего не стала объяснять. Сказала:
– Я не пойду. Ты иди, если хочешь.
Игорь помолчал, оделся и ушёл. Катюшка сидела в манеже, перебирала кубики. Я доварила суп, поставила остывать. Покормила дочку, искупала, уложила. Сама легла в половине одиннадцатого и уснула сразу, даже не слышала, как он вернулся.
Встала в пять. В темноте собралась, налила кофе в термос, сделала бутерброд. Проходя мимо кровати, увидела, что Игорь спит на самом краю, лицом к стене. В прихожей на тумбочке лежали ключи, а сверху – записка из блокнота для покупок: «Ты могла бы хоть иногда делать вид, что я тебе не безразличен». Я постояла секунду, положила записку обратно, надела куртку и вышла.
На улице было холодно, автобус пришёл быстро, я успела за десять минут до смены. В цехе пахло дрожжами и горячим маслом – запах, который через час уже не чувствуешь, но он въедается в волосы и одежду так, что никакой душ не выводит.
В обед сидела в раздевалке, ела бутерброд и смотрела в телефон. Игорь написал: «Нормально поговорить можем?» Я ответила: «Вечером, когда Катю спать уложу». Он: «Опять отговорки. Ты всегда находишь, чем заняться». Я убрала телефон в карман халата, допила кофе и пошла на линию.
Лотки с батонами шли без остановки, руки делали своё: схватила, упаковала, наклеила этикетку, уложила в ящик. Соседка по цеху, тётя Зина, которой через год на пенсию, спросила, почему я такая квелая. Я сказала, что Катюша зубы режет. Тётя Зина кивнула, сказала, что у её внуков так же было, перерастёт. Хорошо, что про мужа не спросила.
Вечером, когда Катя заснула, я вышла на кухню. Игорь сидел за столом, перед ним стояла кружка с остатками чая и тарелка с крошками от печенья. За собой не убрал. Я села напротив, но тут же убрала руки – столешница была липкая. Видимо, он открыл новую банку варенья и поставил обратно в шкаф с налипшими сладкими разводами.
– Слушай, – начал он примирительно, но я сразу узнала эту нотку. – Я понимаю, ты устаёшь. Я тоже устаю. У меня на складе коробки с запчастями по двадцать килограммов, к концу дня спина не разгибается. Но я же не ною. Не говорю тебе каждую неделю: не могу, не хочу, устал.
Я молчала. Раньше я бы сказала: «Ты не ноешь, потому что приходишь с работы, садишься в кресло и смотришь ютуб, а я готовлю, убираю и сижу с ребёнком». Но в прошлый раз после таких слов он обиделся и неделю спал в зале на диване. Мне было легче – не надо слушать храп, и к Катюше можно вставать спокойно, не боясь разбудить.
– Ты вообще меня слышишь? – спросил он.
Я кивнула.
– Коля вчера спросил, почему ты не пришла. Я сказал, что ты устала. Он посмотрел на меня так, будто я за тебя оправдываюсь. Мне перед людьми неудобно. Ты всегда находишь причину не выходить из дома. Друзья уже привыкли, что ты «вечно занятая».
– Я не ищу причины. Я просто не могу. Если я приду к ним после смены, буду сидеть и клевать носом, не смогу поддержать разговор. А если с Катей – она будет капризничать в чужом месте, и я полвечера проведу в другой комнате с ней на руках. Тебе это надо? Чтобы я сидела в углу и засыпала, а ты делал вид, что всё нормально?
– Ты опять утрируешь. Все наши друзья с детьми как-то справляются. И Вика работает, и Коля работает, а в гости ходят. И Настя с Сергеем тоже. Одна ты такая. У тебя всегда всё хуже всех.
Я встала, взяла губку и начала оттирать липкие разводы со стола. Он молчал. Я протёрла столешницу, вымыла губку, повесила на край раковины и села обратно.
– Игорь, я не говорю, что у меня хуже всех. Я говорю как есть. Если я не могу – я не могу. Я не буду извиняться за то, что устала. И не буду придумывать оправдания, чтобы тебе было удобно перед Колей. Скажи им правду: Таня работает, у неё маленький ребёнок, она вымоталась. Если они нормальные люди – поймут. А если нет – это их проблемы.
Он долго молчал. Я видела, как он переваривает. Он не привык, чтобы я так говорила – твёрдо, без попыток смягчить.
– Ты изменилась, – сказал он наконец. – Раньше ты была другой. Мы могли поговорить, ты объясняла, мы вместе решали. А теперь ты просто отмахиваешься. Как будто мы чужие люди.
– Ты помнишь, когда я в последний раз высыпалась? Не просто спала, а высыпалась – чтобы проснуться и чувствовать, что я человек?
Он нахмурился.
– Полтора года назад. Когда мы ездили на море и Катя осталась с твоей мамой на три дня. Три дня за полтора года. Всё остальное время я сплю по четыре-пять часов с перерывами. Работаю на ногах, таскаю ребёнка, сумки из магазина. Моё тело – механизм, который работает на износ. И когда ты говоришь, что моя усталость – это «вечные отговорки», ты говоришь, что моя жизнь – отговорка.
Игорь молчал, глядя в стол, который я только что отмыла. Я видела – он ищет, что бы сказать, чтобы вернуть разговор туда, где он прав, а я просто капризничаю. Но не находил.
Я встала, взяла его кружку и тарелку, поставила в мойку.
– Я не прошу меня жалеть. Не прошу брать на себя мои дела. Я прошу одного: перестань требовать, чтобы я извинялась за то, что устала. Когда я говорю «нет» – это просто «нет». Это не значит, что я тебя не люблю или мне плевать на твоих друзей. Это значит, что у меня нет сил. Точка.
Он ничего не ответил. Через минуту встал, взял ключи и вышел на балкон. Я слышала, как он ходит по бетонному полу – шаг, поворот, шаг обратно.
Катюшка заворочалась, я пошла поправить одеяло, погладила по спинке. Она затихла, не просыпаясь. Вернулась на кухню, налила себе чай, села у окна. В доме напротив на пятом этаже горел свет, мелькали синие отсветы телевизора. На нашем балконе было темно, Игорь стоял, опёршись на перила, и я не могла понять, смотрит он на улицу или просто закрыл глаза.
Он зашёл через полчаса. Я не обернулась. Он сел на своё место, помолчал.
– Я скажу Коле, что ты не можешь. Без объяснений. Просто – не можешь. Хорошо?
Я кивнула.
– Но ты хотя бы попробуй в следующий раз. Мало ли.
Я не стала спорить.
– Спасибо, что услышал.
Три недели прошло. Я не извиняюсь. Говорю «нет» – и он больше не закатывает глаза. Он вообще перестал со мной разговаривать. Приходит с работы, молча ест, уходит в зал. Я слышу, как он переписывается с кем-то по ночам. Может, с Викой, может, с Колей – жалуется, что я стала невыносимой.
Вчера я нашла в его куртке чек из кафе – два кофе, одно пирожное. Я не спросила.
Катюша на днях сказала первое слово – не «мама» и не «папа», а «дай». Я не засмеялась. Я просто стояла и смотрела, как она тянет руку к кубику. И вдруг подумала: я ведь сама её этому научила. Она слышала это слово чаще других. Я постоянно просила её дать мне что-то – ложку во время кормления, мокрую футболку, которую надо застирать. Или просила Игоря дать мне пять минут тишины, дать поспать, дать просто дышать. Она запомнила именно это. Не мою колыбельную, не его голос, которым он читал ей сказки по выходным. А моё бесконечное «дай».
Я положила чек обратно в карман его куртки. Мои «нет» ничего не изменили для него. Но я перестала извиняться за свою усталость – и это изменило меня. Я больше не оправдываюсь. Просто жду. То ли он привыкнет к новой мне, то ли чашка кофе в том чеке окажется не просто чеком. Но пока он молчит, а я высыпаюсь ровно настолько, чтобы понимать – это не конец. Это просто пауза.