— Ты куда собралась?
Нина застыла в коридоре с сумкой в руках. Муж стоял в дверях кухни — в майке, со стаканом чая, и смотрел так, будто она пыль с полки.
— К маме.
— Это я вижу. — Андрей поставил стакан на подоконник. — Зачем?
— Надо.
— Надо. — Он повторил это слово медленно, как пробует незнакомое блюдо. — Неделю замужем, и уже надо к маме.
Нина не ответила. Поправила лямку сумки и потянулась к ключам на крючке.
— Нин. — В его голосе появилось что-то другое, не злость. Хуже. — Это из-за вчерашнего?
— Нет.
— Тогда из-за чего?
Она открыла дверь. На лестничной клетке пахло соседскими щами и старым линолеумом.
— Скоро вернусь, — сказала она и вышла, не дожидаясь, пока он придумает, что ответить.
Мать открыла дверь раньше, чем Нина успела позвонить. Стояла в халате, с полотенцем на плече, и смотрела на дочь так, как умеют смотреть только матери — сразу всё видя и пока ничего не говоря.
— Заходи.
Нина зашла. В прихожей пахло варёной картошкой и тем особым запахом, который бывает только в родительском доме, — немного нафталином, немного лавандовым мылом, немного детством.
— Есть будешь?
— Не знаю.
— Садись.
Она села за кухонный стол. Мать поставила перед ней кружку, налила чаю, придвинула вазочку с печеньем — всё молча, без суеты. Потом села напротив, сложила руки на столе и посмотрела.
— Ну?
— Мам, не начинай.
— Я ничего не начинаю. Ты пришла — вот я и жду, когда расскажешь.
Нина обхватила кружку ладонями. Горячая. Хорошо.
— Я не знаю, как объяснить.
— Попробуй.
— Ну вот... — Она замолчала. Посмотрела в окно, где качалась ветка старой яблони. — Мы поженились. Всё как надо, свадьба, гости, торт. А потом приехали домой, и я вдруг поняла, что не знаю этого человека. Совсем.
Мать не перебила.
— Он ставит кружку куда попало. Не вытирает плиту после себя. Разговаривает по телефону с матерью каждый день по сорок минут — и каждый раз закрывает дверь. Зачем закрывать дверь?
— Нина.
— Что?
— Это всё?
— Нет. — Она поставила кружку. — Вчера вечером пришла его мама. Без звонка. Просто позвонила в дверь и вошла. И он даже не сказал ей, что так нельзя. Стоял и улыбался. А я накрывала на стол и делала вид, что так и надо.
Мать помолчала.
— И ты ушла.
— Утром. Пока он спал.
— Потихоньку, значит.
— Потихоньку.
За окном качалась яблоня. Мать встала, подошла к плите, переставила кастрюлю с одной конфорки на другую — просто так, без надобности.
— Он звонил?
Нина достала телефон. Экран светился.
— Семь раз.
Андрей позвонил в восьмой раз в половине второго. Нина сидела на диване с книгой, которую не читала, и смотрела на вибрирующий телефон.
— Возьми трубку, — сказала мать из кухни.
— Откуда ты знаешь, что это он?
— Потому что ты смотришь на телефон так, будто он тебя укусит.
Нина взяла.
— Ты в порядке? — спросил Андрей. Голос ровный. Слишком ровный.
— Да.
— Ты у мамы?
— Да.
Пауза.
— Нин, ты могла просто сказать, что уходишь.
— Ты спал.
— Я бы проснулся.
— Я знаю.
Ещё пауза. Длинная, неудобная, как камень в ботинке.
— Когда ты вернёшься?
— Не знаю.
Он помолчал.
— Ладно, — сказал наконец. — Ладно.
И повесил трубку.
Нина опустила телефон на колени. Мать появилась в дверях кухни с половником в руке и посмотрела вопросительно.
— Всё нормально, — сказала Нина.
Мать вернулась к плите. Нина снова уставилась в книгу, которую не читала.
Ночью Нина лежала на своей старой кровати — той самой, со скрипучей пружиной справа, которую она знала наизусть ещё с девятого класса — и смотрела в потолок.
На потолке было пятно от протечки. Давнее, бежевое, в форме чего-то неопределённого. Она смотрела на него в детстве, когда не спалось. Смотрела сейчас.
За стеной мать ходила по кухне. Негромко, осторожно — старалась не шуметь. Но Нина слышала каждый шаг. Этот дом она знала насквозь.
Телефон лежал на тумбочке экраном вниз.
Андрей не позвонил больше. Ни вечером, ни ночью. И она не знала, что чувствует по этому поводу — облегчение или что-то похожее на обиду.
Утром мать поставила на стол оладьи. Нина ела молча. Мать пила чай и тоже молчала, но молчание у неё было особое — с вопросом внутри, который вот-вот выйдет наружу.
Вышел после второй чашки.
— Ты ему хоть написала?
— Нет.
— Нина.
— Мам, я не знаю, что писать.
— Напиши, что жива. Человек, наверное, не спал всю ночь.
— Он лёг спать в одиннадцать. Я слышала — он прислал голосовое в час ночи, храп фоном.
Мать поставила чашку.
— Что?
— Ничего. — Нина подцепила оладью вилкой. — Это я так.
— Нина. — Мать смотрела на неё внимательно, как смотрят, когда хотят понять главное. — Ты его любишь?
Вилка замерла.
— Любила, — сказала Нина. — Когда он делал предложение — любила. Когда мы выбирали кольца — любила. А сейчас...
— Что сейчас?
— Сейчас я не понимаю, кто этот человек. И понимаю ещё меньше — кто я рядом с ним.
Мать долго смотрела в окно. Потом сказала тихо, почти себе:
— Это нормально.
— Что — нормально?
— Вот это всё. — Она кивнула куда-то в сторону, будто там было что-то, обозначающее всю Нинину ситуацию. — Я твоему отцу в первый месяц чуть кастрюлю об голову не разбила.
Нина посмотрела на мать.
— Правда?
— Правда. Он тоже закрывал дверь, когда говорил по телефону.
На третий день позвонила свекровь.
Нина увидела имя на экране — Валентина Сергеевна — и телефон чуть не выпал из рук.
— Возьми, — сказала мать, не оборачиваясь от плиты.
— Откуда ты знаешь, кто это?
— Ты опять смотришь на него как на гранату.
Нина взяла.
— Ниночка, здравствуй, дорогая. — Голос у свекрови был мягкий, обволакивающий, как вата. — Ты как?
— Хорошо, Валентина Сергеевна.
— Ну и славно, ну и славно. — Пауза. — Андрюша сказал, ты у мамы гостишь.
Гостишь. Нина закусила щёку изнутри.
— Да.
— Ниночка, я хотела сказать... Ты не обижайся на меня за тот вечер. Я просто соскучилась по сыну, понимаешь? Я привыкла заходить, мы же рядом живём, три остановки. Это не со зла.
— Я понимаю.
— Ну вот и хорошо. — В голосе появилось что-то, похожее на облегчение. Слишком быстрое. — Ты когда домой вернёшься? Андрюша там совсем потерялся, я ему вчера борщ привезла, так он даже хлеб не купил к борщу, представляешь?
Нина представила. Очень хорошо представила.
— Валентина Сергеевна, а он сам вас попросил позвонить?
Тишина. Секунды на три.
— Ну... он переживает, Ниночка. Просто не умеет говорить об этом.
— Понятно.
— Ты не злись. Он хороший мальчик.
— Я знаю.
— Ну вот и приезжай. — И повесила трубку раньше, чем Нина успела что-то ответить.
Мать обернулась от плиты.
— Свекровь?
— Она.
— И что?
— Борщ привезла. Андрей хлеб не купил.
Мать помолчала. Потом сказала очень спокойно:
— Неделю женат, мать борщ возит.
— Ага.
— Нина.
— Что?
— Это не про борщ.
— Я знаю, мам.
Она вышла на балкон. Внизу во дворе бабка с третьего этажа кормила голубей, рассыпая хлеб щедро, горстями. Голуби толпились, клевали, толкали друг друга. Один забирался на другого.
Телефон снова завибрировал. На этот раз Андрей.
— Это была мама? — спросил он без предисловий.
— Да.
— Я не просил её звонить.
— Андрей.
— Что?
— Ты попросил её привезти тебе борщ.
Молчание.
— Это другое.
— Хорошо. — Нина смотрела на голубей. — Пусть другое.
— Нин, послушай. — Голос у него изменился, стал другим, тем самым, от которого она когда-то соглашалась на всё. — Приедь. Поговорим нормально. Я... я не понимаю, что происходит.
— Я тоже не понимаю.
— Тем более. Приедь, разберёмся вместе.
Она смотрела, как бабка внизу достала из кармана ещё горсть хлеба.
— Я подумаю, — сказала Нина.
И на этот раз первой повесила трубку.
На четвёртый день Андрей приехал сам.
Нина открыла дверь и увидела его на пороге — в куртке, которую она подарила ему на день рождения, с пакетом в руках. В пакете угадывались очертания чего-то круглого.
— Торт, — сказал он. — Твой любимый. С вишней.
Нина отступила в сторону, пропуская его.
Мать вышла из кухни, посмотрела на зятя, на пакет, снова на зятя.
— Здравствуй, Андрей.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
— Чаю?
— Если можно.
Они сели за стол втроём. Мать разлила чай, порезала торт, поставила тарелки и тут же поднялась.
— Пойду, прилягу. — Она сказала это так, будто собиралась лечь спать в два часа дня всю жизнь.
Они остались вдвоём.
Андрей смотрел в чашку. Нина смотрела на кусок торта, который не собиралась есть.
— Ты мог позвонить, — сказала она наконец.
— Мог. — Он поднял взгляд. — Но я хотел приехать. Поговорить по-нормальному, не в телефон.
— Хорошо. Говори.
Он помолчал. Потом сказал:
— Я не понимаю, что я сделал не так.
— Андрей...
— Нет, подожди. — Он не повысил голос, но что-то в нём стало жёстче. — Я серьёзно. Неделю. Мы женаты неделю. И ты ушла, пока я спал, даже записки не оставила. Я проснулся — тебя нет. Я не знал, что думать.
— Ты думал что-нибудь? Или просто позвонил маме?
— Причём здесь мама?
— При том. — Нина отодвинула тарелку. — Андрей, твоя мать пришла к нам без звонка в девять вечера. Второго дня нашей семейной жизни. Пришла, села, достала из сумки контейнеры с едой и начала рассказывать, как надо варить борщ. А ты стоял рядом и кивал.
— Она просто хотела помочь.
— Она хотела проверить.
— Проверить что?
— Меня. — Нина посмотрела ему в глаза. — Она хотела посмотреть, что я за хозяйка, как я веду дом, правильно ли кормлю её сына. И ты это знаешь. И ты ничего не сказал.
Андрей молчал.
— Ты знаешь, что меня больше всего задело? — продолжала она. — Не то, что она пришла. Не контейнеры с едой. А то, что когда она сказала — Андрюша, у тебя тут занавески кривовато висят — ты посмотрел на меня. Именно на меня. Как будто это я виновата, что занавески кривые.
— Я просто посмотрел.
— Ты посмотрел так, что мне захотелось провалиться сквозь пол.
Он взял чашку, поставил, снова взял.
— Нин, она моя мать. Я не могу ей сказать — не приходи.
— Никто не просит говорить — не приходи. — Голос у неё остался ровным, и это далось ей труднее, чем если бы она кричала. — Я прошу, чтобы ты сказал ей — звони перед тем, как приехать. Я прошу, чтобы когда она делает замечание в моём доме, ты не смотрел на меня, как на виноватую. Я прошу, чтобы ты был рядом. Не между нами. Рядом.
Андрей долго молчал.
За окном прошла машина. Где-то хлопнула дверь.
— Я не умею так, — сказал он наконец, тихо, почти нехотя, как будто признание стоило ему физических усилий. — Мы всегда так жили. Мама заходила, когда хотела. Это было нормально.
— Для тебя — нормально. — Нина смотрела на него. — Для меня — нет.
— Значит, нам надо договориться.
— Значит, надо.
Ещё тишина. Длинная. Нина почувствовала, как что-то внутри — не злость, не обида, а что-то другое, похожее на усталость — медленно начинает оседать.
— Ты могла просто сказать, — произнёс он. — Вместо того чтобы уходить потихоньку.
— Я говорила. Ты не слышал.
Он посмотрел на неё. Долго.
— Наверное, — сказал наконец. — Наверное, не слышал.
Мать за стеной кашлянула. Слишком вовремя, слишком деликатно.
Андрей покосился на дверь и тихо сказал:
— Она всё слышит, да?
— Всё, — подтвердила Нина.
Впервые за четыре дня что-то потянуло уголки её рта вверх.
Мать появилась в дверях через десять минут. С видом человека, который действительно прилёг и совершенно случайно проснулся.
— Ещё чаю?
— Спасибо, Галина Петровна, — сказал Андрей. — Я, наверное, поеду.
Мать посмотрела на Нину.
Нина посмотрела на Андрея.
— Я соберу вещи, — сказала она.
Мать ничего не сказала. Пошла на кухню, загремела там чем-то негромко. Нина встала, зашла в свою комнату, достала сумку. Сложила обратно всё, что раскладывала четыре дня назад.
Сборы заняли семь минут.
Когда она вышла в коридор, Андрей стоял у двери и смотрел на полку с фотографиями. Там была Нина в три года, в пять, в выпускном платье. Он разглядывал их внимательно, как будто искал что-то.
— Ты тут счастливая, — сказал он, не оборачиваясь.
— Там мне семь лет. Счастливой быть несложно в семь лет.
— Я хочу, чтобы ты была счастливой сейчас.
Нина остановилась рядом. Посмотрела на ту же фотографию. Девочка в красном сарафане щурилась на солнце и смеялась.
— Тогда слушай меня, — сказала она просто.
Он обернулся.
— Буду стараться.
— Не стараться. Слушать.
Он кивнул. Без лишних слов, без обещаний, которые красиво звучат и быстро забываются. Просто кивнул.
Мать вышла их проводить. Обняла Нину в прихожей крепко, по-настоящему, щекой к щеке.
— Позванивай, — сказала она.
— Каждый день.
— Не каждый. — Мать чуть отстранилась и посмотрела на неё. — Через день достаточно.
Нина засмеялась. По-настоящему, впервые за четыре дня.
Мать пожала Андрею руку — сухо, по-деловому, как жмут руку человеку, которому дают второй шанс и пока не решили, правильно ли это.
На лестнице Андрей взял у Нины сумку. Она не стала спорить.
Они вышли во двор. Та же бабка с третьего этажа сидела на лавке, щурилась на осеннее солнце. Голубей не было — улетели.
— Ты голодная? — спросил Андрей.
— Немного.
— Заедем куда-нибудь?
— Заедем.
Они шли к машине, и Нина думала о том, что ничего не решилось — ни про свекровь, ни про закрытые двери, ни про занавески, которые висели чуть криво. Всё это никуда не делось. Просто теперь это было что-то, о чём можно говорить вслух.
Андрей открыл ей дверь.
Мелочь. Но она заметила.