Я развязала пакет и вытащила первую вещь – тёплую кофту цвета переспелой вишни. Развернула, приложила к плечам. Рукава доходили бы мне до кончиков пальцев, плечевой шов свисал почти к локтю. Пятьдесят четвёртый размер, не меньше. Я ношу сорок шестой.
В пакете лежало ещё что-то, завёрнутое в тонкую бумагу. Я не стала доставать. Села на табуретку в прихожей, положила кофту на колени и минуту просто смотрела на неё. Ткань приятная, мягкая, с добавлением шерсти – мама никогда не покупала откровенную синтетику, этого у неё не отнимешь. Цвет тоже был хорош, глубокий.
Только вот размер и фасон – бесформенная кофта, как я их про себя называла. С напуском, с резинкой по низу, с пуговицами, обтянутыми той же тканью. Такие носила заведующая столовой в школе, где я училась, и ещё соседка с третьего этажа, которой было сильно за семьдесят.
Я сложила кофту обратно в пакет и поставила его на пол. Надо было ужинать. Руслан должен был вернуться с сыном с тренировки через полчаса, а у меня ещё котлеты не пожарены. Но я не двигалась с места. Внутри нарастало знакомое: раздражение, вина и усталость. Всё вместе.
Мама привезла пакет, пока меня не было дома. У неё есть ключи, я сама дала, когда мы переехали в эту квартиру семь лет назад, – мало ли что, вдруг понадобится. И она пользовалась ими примерно раз в месяц, чтобы оставить в прихожей очередной пакет с одеждой. Я находила его, возвращаясь с работы, – и настроение портилось на весь вечер.
Сначала я пыталась носить то, что она покупала. В первый год после замужества, когда ещё не понимала масштаба. Надевала блузку в мелкий цветочек, которую мама привезла со словами 'тебе нужна приличная вещь для работы', и шла в ней в офис строительного гипермаркета, где я работала администратором. Моя коллега Надя, увидев меня в этой блузке, спросила: 'Ты в секонд-хенд заехала по дороге?' Я посмеялась, отшутилась, но блузку больше не надела. Потому что Надя была права – вещь выглядела так, будто её сняли с чьей-то бабушки. С чьей именно – я знала. С маминой подруги, Галины, которая носила примерно такое же и считалась в их кругу женщиной со вкусом.
Потом я пыталась объяснять. Мягко. Осторожно. Говорила: 'Мам, спасибо большое, цвет очень красивый, но мне немножко велико, давай вместе сходим в магазин, обменяем'. Или: 'У нас в офисе дресс-код не совсем такой, мне нужно построже'. Или: 'У меня уже есть похожая кофта, зачем вторую, может, лучше вернём деньги?'
Каждый раз реакция была одинаковой. Мама обижалась. Не просто обижалась – закатывала скандал. Сначала молча поджимала губы, потом начинала говорить, что я её не ценю. Что она тратит время, ездит по магазинам, выбирает, хочет порадовать единственную дочь, а в ответ получает чёрную неблагодарность. Что я слишком много о себе возомнила, работая в своём офисе, и забыла, кто меня вырастил. Что все нормальные люди радуются подаркам, а я всегда была с гонором.
Последний аргумент она повторяла с особым удовольствием. 'Ты всегда была с гонором'. С самого детства. Это означало, что я имела наглость иметь собственное мнение о том, что мне носить, есть и читать.
Я встала, отнесла пакет в спальню и задвинула в угол за шкафом. Туда же, где уже стояли три других – с прошлых маминых заходов. Это стало ритуалом. Получить – расстроиться – спрятать. Иногда я раздавала вещи знакомым, тем, кому они могли подойти по размеру и стилю. Но чаще они так и лежали ненужным грузом, потому что раздать такое было почти некому. Женщины моего круга не носили одежду пятьдесят четвёртого размера с люрексом.
В прихожей хлопнула дверь. Руслан и Саша вернулись с тренировки.
– Мы котлеты будем? – крикнул Саша из коридора, стаскивая кроссовки.
– Будете, – отозвалась я, зажигая конфорку под сковородой. – Иди руки мой.
Руслан зашёл на кухню, чмокнул меня в висок.
– Опять мать заходила? – спросил он, кивая на пустой пакет, который я оставила на табуретке.
– Откуда знаешь?
– Логика. Ты сидела в прихожей с лицом, будто квартплату повысили. Плюс пакет. Плюс от неё пахнет духами.
Я выложила котлеты на сковороду, они зашипели.
– Очередной шедевр привезла. Кофта пятьдесят четвёртого размера. Мне.
Руслан хмыкнул, но ничего не сказал. Он давно понял, что в эту тему лучше не лезть. Один раз попытался выступить посредником – когда мама привезла мне зимнюю куртку, которая была мне не просто велика, а чудовищно велика, с рукавами до колен и капюшоном на меху, в котором я выглядела как гриб-переросток. Руслан тогда сказал при ней: 'Анна Сергеевна, ну посмотрите сами, это же не её размер, куртка отличная, но давайте обменяем на подходящую'. Мама сначала замерла, потом перевела взгляд на него, потом на меня, и в глазах у неё заблестело.
– Ясно, – сказала она ледяным голосом. – Научил уже жену против матери. Поздравляю, Руслан, отличная работа.
И ушла, хлопнув дверью. Потом не звонила две недели. Я звонила сама, мирилась, извинялась неизвестно за что. Руслан больше не вмешивался. Сказал: 'Это твоя мама, тебе и решать. Моя поддержка – молчание и пакеты за шкафом'.
Я перевернула котлеты. Саша пришёл из ванной, сел за стол, уткнулся в планшет. Ему было двенадцать, и его пока не касались эти взрослые разборки. Но я ловила себя на мысли, что он всё видит. Что он запоминает, как бабушка приносит маме вещи, которые мама не носит, и как мама прячет их за шкаф. Что он когда-нибудь сделает из этого свои выводы – какие именно, я не знала.
Мы поужинали, обсудили тренировку, планы на выходные. Руслан ушёл в комнату смотреть новости, Саша – делать уроки. Я мыла посуду и думала о маме.
Почему она это делает? Неужели за сорок лет она не выучила мой размер? Не запомнила, что я не ношу кофты с люрексом, юбки длиной до середины икры и платья с бантами на груди? Что я предпочитаю джинсы, футболки, простые свитера без рисунков и вышивок? Что единственный раз, когда я надела платье в цветочек, был в пятом классе на первое сентября, потому что она меня заставила, а потом я его благополучно испачкала чернилами и оно отправилось на тряпки?
Она всё знала. Проблема была не в знании. Проблема была в том, что её знание не имело значения. Имело значение только её представление о том, что её дочь должна носить.
Мама работала закройщицей в ателье почти тридцать лет, до самой пенсии. Она умела кроить, шить, перешивать, подгонять. Она понимала в тканях, лекалах, силуэтах больше, чем я когда-либо пойму. Но одно дело – понимать в одежде, и совсем другое – понимать, какого цвета и фасона вещь подойдёт конкретному живому человеку. Мама выбирала одежду для какой-то другой дочери – той, что сидела бы с ней рядом на лавочке, обсуждала бы соседей и ходила бы на рынок по субботам. Я была не такая. Я работала в строительном гипермаркете, общалась с поставщиками, решала конфликты с покупателями, носила униформу – тёмно-синие брюки и поло с логотипом сети. А по выходным ходила с сыном на скалодром. Мне нужна была одежда, в которой я могла бы прожить свой реальный день, а не воображаемый мамой.
Но маму это не интересовало. Она покупала то, что нравилось ей. То, что она сама бы носила, будь ей не семьдесят три года, а, скажем, пятьдесят. То, что, по её мнению, полагалось носить приличной замужней женщине с ребёнком. А если мне это не подходило – виновата была я. Я и мой гонор.
Телефон зазвонил, когда я вытирала руки. На экране высветилось 'Мама'.
– Алло.
– Пакет забрала?
Голос бодрый, требовательный. Она никогда не спрашивала 'как дела' или 'не помешала ли я'. Она сразу переходила к делу.
– Да, мам, спасибо. Я его видела.
– Кофту уже примерила?
– Ещё нет, я только с работы.
– Ну ты приметь, приметь. Она тебе будет в самый раз. Я специально мерила на себя – она на мне болтается, а ты у меня покрупнее будешь.
Я закрыла глаза. 'Покрупнее'. Мама весила килограммов на двадцать пять меньше меня и была ниже на полголовы. Но в её картине мира я была крупной женщиной. Может, потому что в детстве я была пухлым ребёнком и она это запомнила навсегда. Может, потому что так было удобнее – считать меня большой, чтобы покупать вещи по своему усмотрению, а не по моим параметрам.
– Мам, я хотела поговорить.
– О чём?
– О твоих подарках. Я тебе очень благодарна, правда. Но мне кажется, мы можем сделать иначе.
Пауза. Я знала эту паузу. Сейчас она прикидывает, насколько сильно обидеться.
– Иначе – это как?
– Давай вместе сходим в магазин. Выберем что-нибудь вместе. Ты посоветуешь, я примерю. Тогда точно подойдёт.
– То есть мои подарки тебе не подходят. Я поняла.
– Мам, я не это сказала.
– Ты именно это сказала. Ты хочешь, чтобы я больше ничего тебе не покупала. Чтобы я не тратила на тебя деньги. Чтобы я не думала о тебе.
– Мама, я хочу, чтобы ты думала обо мне. Просто давай делать это вместе.
В трубке повисла тишина. Потом мама сказала изменившимся, сухим голосом:
– Вместе. Со мной. По магазинам. Ты в своём графике найдёшь для меня время? Ты, которая не может заехать к матери на выходные, потому что у тебя то скалодром с Сашей, то уборка, то отчёт квартальный. Ты мне предлагаешь по магазинам ходить, как подружки? А не будет времени – и подарков не будет, так?
– Мам...
– Так, Оля? Не будет? Ну и ладно. Живи как знаешь. А кофту можешь выкинуть, раз она тебе не угодила.
И она бросила трубку.
Я постояла с телефоном в руке, глядя на тёмный экран. Мне хотелось перезвонить, объяснить, смягчить, сказать 'прости, я не это имела в виду'. Но я не перезвонила. Потому что я именно это и имела в виду. Я устала врать. Устала изображать радость при виде очередной вещи, которую никогда не надену. Устала извиняться за то, что я взрослый человек с собственным размером одежды и собственным вкусом.
На следующий день после работы я заехала в торговый центр недалеко от дома. Одна. Без мамы. Просто чтобы купить себе джемпер, который мне действительно был нужен, – старый протёрся на локтях. Я ходила по магазинам, перебирала вешалки и в какой-то момент поймала себя на мысли, что разглядываю свитер горчичного цвета с крупной вязкой. Он был красивый, но я знала, что не куплю его. Потому что в нём я буду похожа на маму. Вернее, на ту идеальную дочь, которую мама хотела бы видеть. Дочь, которая носит горчичные свитера, юбки до колена и кофты с люрексом.
Я купила простой тёмно-серый джемпер без единой лишней детали. Такой, какой ношу обычно. Расплатилась, вышла из магазина и столкнулась в дверях с женщиной, выходившей навстречу. Мы одновременно извинились, разминулись, и уже на улице до меня дошло – это была одна из маминых приятельниц по бывшему ателье. Она меня, кажется, не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Но я поняла, что она пришла сюда не одна – за её спиной мелькнуло знакомое пальто. Мамино пальто. Они ходили по магазинам вместе. Без меня.
Я села в машину и долго не заводила двигатель. Сидела и смотрела, как по стеклу ползут капли начавшегося дождя. Значит, она всё-таки приехала в этот торговый центр. Сама. С подругой. Чтобы купить одежду – себе и, может быть, мне. Моё предложение ходить по магазинам вместе она отвергла, но сама занималась тем же самым, просто в другой компании. Потому что дело было не в магазинах. Дело было во мне. В том, что я отказывалась быть той дочерью, которую она себе придумала.
Вечером я рассказала Руслану о звонке и о встрече.
– Ты поэтому весь вечер сама не своя? – спросил он.
– Я просто устала. Понимаешь? Устала. Каждый раз одно и то же. Пакет, кофта не моего размера, скандал, обида. Как по кругу. Я ей предлагаю нормальный выход – давай вместе выбирать. Она не хочет.
Руслан помолчал, потом сказал:
– Ты хочешь, чтобы она покупала то, что нравится тебе. А она хочет, чтобы тебе нравилось то, что покупает она.
– Это не так. Я хочу, чтобы она меня слышала.
– Она не слышит. И не услышит, наверное. Потому что тогда ей придётся признать, что ты выросла и живёшь своей головой. А это страшно.
Я посмотрела на него. Руслан работал водителем грузового фургона в сети супермаркетов, доставлял продукты по точкам, и дома он обычно предпочитал говорить о чём-то простом – где бензин подорожал, когда резину менять, что Саша опять двойку по математике схватил. Но иногда он выдавал такое, что я замолкала и думала: недооцениваю я его. Сильно недооцениваю.
– Ты думаешь, она боится?
– А ты как думаешь? Она всю жизнь тебя одевала, обувала, решала, что тебе нужно. А теперь ты сама решаешь. Ей от этого неуютно. Она не знает, как по-другому.
– Можно спросить. Просто спросить: дочка, что тебе купить? Какой размер?
– Можно. Но тогда она перестанет быть главной. А это страшно, – повторил он.
Я легла спать с тяжёлой головой, а утром проснулась с мыслью, что надо ехать к маме. Не звонить, а ехать. Поговорить лицом к лицу. Потому что по телефону она бросает трубку, а при личном разговоре ей будет сложнее уйти от ответа.
Я отпросилась с работы на пару часов, сказав, что семейные обстоятельства. Начальник отдела Сергей Викторович, мужчина с вечно недовольным лицом, неожиданно легко согласился. Возможно, потому что я брала отгулы раз в полгода, не чаще.
Мама жила в старом районе, в пятиэтажке, в той самой квартире, где я выросла. Я поднялась на третий этаж, нажала кнопку звонка. Мама открыла не сразу. Когда открыла, на ней была новая кофта – та самая, вишнёвая. Увидев меня, она не удивилась, не обрадовалась, просто посторонилась, пропуская в коридор.
– Кофту привезла возвращать? – спросила она вместо приветствия.
– Нет. Поговорить.
– Ну проходи.
Мы прошли на кухню. Там было чисто, пахло выпечкой. На столе стояла тарелка с пирожками – мама пекла, когда нервничала. Я села на табурет у окна, мама – напротив.
– Мам, я хочу, чтобы ты меня услышала. Без обид. Без претензий. Просто выслушала.
Она сложила руки на столе, посмотрела на меня внимательно. Я видела, как мелко подрагивают её пальцы. Она тоже волновалась.
– Я благодарна тебе за всё, что ты для меня делаешь. За то, что покупаешь вещи, тратишь деньги, время. Я это ценю.
– Но? – она ждала этого 'но'.
– Но мне не подходит то, что ты выбираешь. По размеру. По фасону. По цвету. Я не ношу такие вещи. Я не знаю, как тебе объяснить так, чтобы ты не обижалась, но это так. Я хочу одеваться в то, что мне удобно, что мне идёт, в чём я хожу на работу и дома.
Мама молчала. Потом взяла с тарелки пирожок, положила на салфетку, подвинула ко мне.
– Ешь. С яблоком.
– Мам, я серьёзно.
– Я тоже серьёзно. Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, я слепая? Я вижу, что ты мои вещи не носишь. Ни разу тебя в них не видела. Думаешь, мне не обидно?
– Мам...
– Подожди. Дай скажу. Я всю жизнь тебе покупала одежду. Сначала на копейки, когда мы с отцом едва сводили концы с концами. Потом, когда я пошла в ателье, стало полегче, и я могла выбрать что-то приличное. Я хотела, чтобы ты выглядела как человек. Чтобы над тобой не смеялись в школе. Ты забыла, как тебя дразнили в третьем классе за то, что ты в перешитом платье ходила?
Я помнила. Меня дразнили не за перешитое платье. Меня дразнили за то, что платье было перешито из маминого старого, с чужого плеча, и это бросалось в глаза. Но я не стала это говорить.
– Ты выросла, Оля. У тебя своя жизнь, своя семья, своя работа. Я это понимаю. Но я не знаю, как по-другому. Я не знаю, что тебе нужно. Ты мне не рассказываешь.
– Я рассказываю, мам. Я каждый раз говорю: давай вместе съездим в магазин.
– Чтобы ты меня по магазинам таскала и капризничала перед каждой вешалкой? Как в детстве? 'Это не буду, это не хочу, этот цвет мне не нравится'. Я помню твои походы по магазинам.
Я вздохнула. Мне было десять лет, когда я капризничала в магазинах. Последние лет двадцать пять я покупала одежду сама, быстро и без эмоций.
– Мам, мне сорок один год. Я не капризничаю. Я просто знаю, что мне нужно.
– А я знаю, что нужно тебе. Я мать. Я лучше знаю.
Мы замолчали. Я смотрела на пирожок, лежащий передо мной на салфетке. Мама пекла их с моего детства, это был вкус дома, безопасности, чего-то незыблемого. Но сейчас я чувствовала, что этот пирожок – часть той же системы. 'Я решила, что ты будешь есть яблочный пирожок. Не хочешь? Плохая дочь'.
– Мам, – сказала я тихо. – Я не ношу твои подарки не потому, что я тебя не люблю. Я не ношу их, потому что я – это я. У меня другая фигура, другая жизнь, другие обстоятельства. Если ты хочешь меня порадовать, спроси, что мне нужно. Правда, спроси. Я скажу.
– Но это же не будет сюрпризом, – сказала она, и в голосе её прозвучала такая растерянность, что у меня сжалось сердце.
– Мам, сюрприз – это когда знаешь человека. А когда не знаешь – это не сюрприз, это просто чужая вещь.
Она подняла на меня глаза и заплакала. Тихо, почти беззвучно, вытирая слёзы ладонью.
– Я стараюсь, Оля. Честное слово, стараюсь. Я хожу по магазинам, смотрю, выбираю. Думаю – вот это ей пойдёт. Вот это красивый цвет. Вот это модно сейчас. А ты говоришь – чужое. Как будто я чужая тебе.
– Ты не чужая. Ты моя мама. Но одежда, которую ты выбираешь, – чужая. Потому что ты выбираешь её для кого-то другого. Для дочери, которую ты придумала. А я – вот она, перед тобой. В джинсах и сером свитере. С работой администратора. С мужем и сыном. Со своими привычками и вкусами. Посмотри на меня, мам.
Она посмотрела. Долго смотрела, будто видела впервые.
– Ты похудела, – сказала она наконец.
– Я не худела. Я такой же комплекции уже лет пятнадцать.
– Нет, ты похудела. Вон как свитер висит.
Свитер не висел. Он сидел идеально. Но я не стала спорить. Потому что поняла: прямо сейчас мама изо всех сил пытается удержать свою картину мира. Если я не ношу пятьдесят четвёртый размер, значит, я стала меньше. Но это я уменьшилась, а не она ошибалась. Она не могла ошибаться.
– Мам, давай договоримся, – сказала я. – Ты больше не покупаешь мне одежду без меня. Совсем. Если хочешь сделать подарок – мы едем вместе. Или ты переводишь деньги, и я покупаю сама. Или ты покупаешь что-то для Саши, ему пока всё равно, он растёт быстро.
– Саше я и так покупаю, – отмахнулась она.
– Тогда, может, для себя купи что-нибудь? Себя порадуй. Ты заслужила.
– Себя я радовать не умею, – сказала мама и снова заплакала.
Я встала, обошла стол, обняла её. Она была маленькая, хрупкая. Я чувствовала, как вздрагивают её плечи. Мы стояли так минуту, две. Потом мама высвободилась, вытерла лицо и сказала деловым тоном:
– Пирожок-то ешь. Остынет.
Я съела пирожок. Мы поговорили ещё немного – о Сашиной учёбе, о Руслановой работе, о том, что в соседнем подъезде завелись тараканы и весь дом на ушах. Когда я уходила, мама сунула мне в сумку пакет с оставшимися пирожками.
– На, Саше отвезёшь. И Руслану.
– Спасибо, мам.
– Заезжай. Когда время будет.
– Заеду.
Она поцеловала меня в щёку, и я вышла на лестничную клетку. Дверь закрылась, и я услышала, как с той стороны щёлкнул замок.
Следующие несколько недель я не получала от мамы никаких пакетов. Она звонила, мы разговаривали, но о подарках речи не заходило. Я думала, что наш разговор что-то изменил. Оказалось – не совсем.
Через месяц, в субботу утром, я открыла дверь и обнаружила на коврике у порога небольшой свёрток. Ключи у мамы были, но в этот раз она почему-то не вошла – оставила подарок снаружи. Внутри лежал вязаный шарф. Не кофта, не блузка с бантами, не юбка пятьдесят четвёртого размера – просто шарф. Мягкий, тёмно-синий, почти совпадающий по цвету с моей рабочей униформой. К нему была приколота записка: 'Ты говорила, что зимой мёрзнешь, пока от метро идёшь. Носи на здоровье'.
Я приложила шарф к лицу. Он пах мамиными духами. И был в точности моего стиля.
Я сфотографировала его и отправила маме сообщение. Написала: 'Спасибо. Очень красивый. То, что нужно'. Она ответила через минуту: 'Ну вот видишь. Могу, когда захочу'.
Я улыбнулась. Это был маленький успех – и её, и мой. Она доказывала, что мама способна выбрать подходящую вещь, если действительно думает обо мне, а не о придуманной дочери. Я доказывала, что могу принять от неё заботу, если она не навязывает мне вместе с заботой чужие правила.
Но осадок остался. Я прокручивала в голове тот наш разговор, мамины слёзы, её растерянность. И думала: почему мы, взрослые дети, должны каждый раз проходить через этот круг – обида, скандал, объяснение, временное примирение – чтобы просто быть услышанными? Почему матери, которые любят нас больше жизни, не могут запомнить простую вещь: мы выросли? Мы изменились. Мы не хуже и не лучше, просто другие. И одежда, выбранная для нас без нас, не делает нас роднее. Она делает нас дальше.
Шарф я ношу до сих пор. Он действительно тёплый. И синий цвет действительно мой. Но за шкафом в спальне по-прежнему стоят четыре пакета с вещами, которые я никогда не надену. Выкинуть рука не поднимается. Раздать некому. Они лежат там – как напоминание о том, что даже самая большая любовь может быть слепой, если не дать себе труда посмотреть на близкого человека открытыми глазами.
Я иногда думаю: может, однажды мама зайдёт в гости, увидит эти пакеты и спросит, почему я их не разобрала. И я скажу правду. А может, не скажу. Может, просто однажды вынесу их на помойку и закрою эту тему навсегда. Но пока они лежат. И напоминают мне каждый раз, когда я смотрю на дверцу шкафа.
А вчера мама позвонила и сказала, что видела в магазине 'замечательный брючный костюм, очень строгий, тебе на работу'. Я набрала воздуха, чтобы ответить, но она продолжила: 'Я сфотографировала, сейчас скину. Размеры там есть разные. Посмотришь?'
Я посмотрела. Костюм был хороший. И почти мой размер. Почти.
– Мам, а можно я с тобой съезжу, примерю?
– Ну давай, – сказала она после короткой паузы. – Заезжай в субботу с утра. Только не рано, ты же спишь до обеда по выходным.
Я не сплю до обеда. По субботам мы с Сашей идём на скалодром в девять утра, но к одиннадцати я как раз успеваю освободиться. Однако я не стала её поправлять. Просто сказала:
– Хорошо, мам. В одиннадцать буду.
И положила трубку.
Это было ещё не полное понимание. Но уже заметное примирение. А примирение – это уже кое-что.
Я села на табуретку в прихожей, на то самое место, где когда-то разбирала пакет с вишнёвой кофтой, и закрыла лицо руками. Из комнаты выглянул Руслан.
– Ты чего?
– Ничего. Просто устала.
– От работы?
– От всего понемножку.
Он подошёл, сел рядом, положил руку мне на плечо.
– Ты с матерью опять говорила?
– Да.
– Ну и как?
– Нормально. Кажется, она начинает понимать.
– Кажется или начинает?
– Не знаю, Руслан. Правда, не знаю. Увидим в субботу.
Он кивнул и больше ничего не спросил. Просто посидел рядом, пока я не встала и не пошла на кухню – ставить чайник. За окном темнело, в доме напротив зажигались окна. Обычный вечер, обычная жизнь. Я достала из шкафа кружки, положила в каждую по пакетику чая и залила кипятком. Позвала Руслана. Мы сидели на кухне, пили чай и говорили о том, что Саше нужна новая спортивная форма, что на следующей неделе обещают снег, что надо бы заплатить за интернет. Обычные дела. Но внутри у меня всё ещё звенело после разговора с мамой.
Я думала о том, сколько времени понадобится, чтобы она перестала видеть во мне ту девочку, которую одевала в перешитые платья. И будет ли это вообще когда-нибудь. И надо ли мне ждать этого момента, или проще принять всё как есть: мама любит меня как умеет, но понимать меня так, как я хочу, она не научится никогда. Может, в этом и заключается взросление – в том, чтобы перестать ждать от родителей того, чего они не могут дать, и научиться давать это себе самой.
Я допила чай, помыла кружку и пошла в спальню. Открыла шкаф, посмотрела на пакеты. Взяла первый попавшийся, вышла в коридор и поставила его у входной двери. Завтра утром отнесу в благотворительный контейнер возле супермаркета. Не все четыре сразу – один для начала. Остальные пока полежат. Но первый шаг я сделала.
И, кажется, не только я.
В субботу мы встретились с мамой в торговом центре. Она ждала меня на скамейке у входа, в новом пальто – тёмно-зелёном, элегантном. Я отметила, что оно ей очень идёт.
– Хорошо выглядишь, мам.
– Спасибо. Ты тоже ничего, – она оглядела меня с ног до головы и вдруг добавила: – Свитер новый? Хороший цвет. Серый тебе к лицу.
Я замерла. За сорок один год она впервые похвалила мой выбор. Просто так, без 'но', без 'хотя я бы тебе посоветовала другое'.
– Спасибо, мам, – сказала я. – Пойдём?
И мы пошли в магазин. Вместе.
А что мне оставалось делать с теми четырьмя пакетами за шкафом? Я вынесла один. Три остались. И я до сих пор не знаю, правильно ли я поступаю, оставляя их там. Может, это единственная нитка, которая ещё связывает мамину картину мира с моей реальностью. Может, я боюсь её оборвать. Как вы думаете – стоит хранить ненужные подарки ради спокойствия близкого человека, если он о них даже не вспоминает?