Массивная дверь приёмного покоя с глухим стуком ударилась о стену. Резкий порыв ветра швырнул на светлый линолеум пригоршни мокрых листьев и капли холодного ночного дождя. Анна Николаевна оторвалась от заполнения журнала дежурств и быстро вышла из-за стойки. На пороге, судорожно держась за дверной косяк, стояла молодая женщина. Её длинные чёрные волосы сбились в мокрые пряди, подол широкой юбки был насквозь пропитан водой и грязью. Незнакомка с трудом дышала, хватая воздух побелевшими губами. Она не смотрела на акушерку. Её взгляд был прикован к тёмной улице за открытой дверью, словно она ждала, что оттуда в любую секунду появятся преследователи.
Женщина сделала неверный шаг вперёд и начала оседать на пол. Анна бросилась к ней, успев подхватить под руки. Мокрая ткань платья скользила, незнакомка навалилась на неё всем весом.
— Девочка, кто тебя так? — Анна помогла ей опуститься на жёсткую банкетку у стены. — Сейчас подожди, я позову дежурного врача.
Женщина схватила Анну за рукав медицинского халата. Её пальцы были ледяными и твёрдыми.
— Они убили его.
Голос незнакомки срывался на хрип. Она жалась, пряча руками большой живот. Лицо исказила судорога сильной боли.
— Там, в переулке...
— Кого убили? Милая, я тебе не верю, надо звонить...
Анна быстро нажала кнопку внутреннего селектора на стене.
— Внимание в приёмной! Срочно. У нас экстренная роженица.
Женщина замотала головой, не пуская руку Анны. Её чёрные глаза смотрели лихорадочно, почти безумно.
— Спаси моих детей, умоляю, — выдохнула она, и по её ногам на линолеум потекла тёмная жидкость. Воды отошли вместе с кровью.
Через минуту коридор наполнился звуками: стук колёс каталки, быстрые шаги санитаров, отрывистые команды дежурного врача Раисы Коломой. Пришлось применить силу, разжимая пальцы девушки, чтобы переложить её на каталку. В операционной свет ударил по глазам белым беспощадным холодом. Анна действовала на автомате, привычные движения отработаны за годы практики. Она подключила системы, закрепила датчики, но внутри неё нарастала тугая, сосущая тревога.
— Давление падает, — бросила анестезиолог, глядя на монитор. — Пульс нитевидный.
— У неё сильный ушиб на правом боку, — констатировал хирург, быстро обрабатывая руки. — Видимо, упала и её толкнули. Отслойка плаценты, внутреннее кровотечение. Готовим экстренное кесарево, срочно! Связываем кровь и плазму.
Незнакомка дышала часто и поверхностно. Анна стояла у изголовья, осторожно вытирая влажным полотенцем грязь и кровь с её молодого красивого лица. Девушке на вид было не больше семнадцати лет.
— Давай, милая, держись, — тихо говорила Анна, поправляя кислородную маску. — Теперь ради малыша нужно постараться.
Хирург работал быстро, без лишних слов. Через несколько минут в напряжённом воздухе операционной раздался слабый, но требовательный крик.
— Мальчик! — Хирург передал ребёнка неонатологу. — Осторожно, маловесный.
Анна посмотрела на младенца: смуглая кожа, густой пушок тёмных волос. Девушка на операционном столе едва заметно дёрнулась, услышав плач, но глаза не открыла.
— Подождите, — голос хирурга дрогнул. — Там второй.
В операционной воцарилась тишина, Анна затаила дыхание. Двойня? Через минуту раздался второй крик, более звонкий.
— Девочка, — сказал врач. — Забирайте в кювезы, срочно.
Анна проводила взглядом два крошечных свёртка, которые санитарки торопливо унесли в детское отделение.
Двойняшки. Дети, которых она и её муж Игорь пытались зачать долгих десять лет. Десять лет бесконечных анализов, уколов, болезненных процедур и пустых надежд. Они копили деньги на дорогостоящее лечение, отказывая себе во всём, но пока видели только отрицательные результаты. Резкий монотонный звук аппарата вернул её в реальность.
— Показатели падают, — громко сказал анестезиолог. — Сердце срывается. Дефибриллятор, заряд 200!
Тело девушки выгнулось на столе от удара током, затем бессильно опало.
— И ещё раз, заряд 250!
Анна стояла у стены, сцепив руки в замок. Она видела, как лицо роженицы становится прозрачно-бледным, как заостряются черты. Потеря крови от удара и сильнейший психологический шок оказались несовместимы с жизнью. Тело, отдавшее последние силы двоим детям, просто отказалось бороться дальше.
Спустя сорок минут борьбы хирург устало выдохнул и снял перчатки.
— Почти не держится, — глухо сказал он. — Пульсация едва определяется. Готовьте документы, шансов практически нет.
Врачи начали выходить из операционной, тихо переговариваясь. Анна осталась одна. Ей нужно было подготовить пациентку к переводу и убрать лишнее оборудование. Она подошла к столу. Девушка лежала тихо, лицо разгладилось, пропала гримаса боли. Анна взяла её за руку, чтобы снять зажим с пальца, и вдруг почувствовала слабое, едва ловимое движение. Пальцы девушки дрогнули и сжались вокруг запястья Анны. Анна шатнулась, едва не вскрикнув. Веки роженицы дрогнули и с трудом приоткрылись. Взгляд чёрных глаз был уже нездешним, тускнеющим, но в нём читалась невероятная, чайная воля. Она не умерла. Она цеплялась за последние секунды.
Анна наклонилась к самому её лицу.
— Я здесь, я рядом, прошу, держись.
— Христом Богом молю, добрая душа... — Голос девушки был похож на шелест сухой бумаги. Каждый слог давался ей с огромным трудом. — Спрячь их.
— Кого прятать, милая? Милиция найдёт их родных?
— Нет. — Пальцы девушки впились в руку Анны с неожиданной силой, оставляя красные следы на коже. — Не отдавай в казённый дом, их найдут и погубят. У них дурная кровь, отец не простит.
Она тяжело сглотнула, по подбородку скатилась капля пота. Девушка разжала левый кулак, который всё это время держала плотно прижатым к груди. На простыню упал массивный старинный кулон с крупным тёмно-красным камнем и смятый, испачканный грязью бумажный конверт.
— Возьми, — выдохнула девушка. Глаза её начали закрываться. — Обещай.
Анна смотрела на кулон, на бледное лицо матери, отдавшей жизнь за этих двоих малышей. В голове стучала мысль о пустой детской комнате в её квартире. О крошечных пинетках, которые она накупила много лет назад и спрятала в дальний ящик шкафа. О том, что эти дети, оставшиеся системе, будут обречены. Анна накрыла своими тёплыми ладонями холодную руку незнакомки.
— Я не отдам их, слышишь? Они будут моими, я клянусь тебе.
Девушка слабо выдохнула, её губы едва заметно тронула тень улыбки. Рука окончательно расслабилась, выскользнув из пальцев Анны. На этот раз прибор замолчал навсегда. Зарубцевалась линия на мониторе. Анна стояла в полной тишине операционной. Затем она быстрым, чётким движением смахнула кулон и конверт в карман своего халата.
Утро выдалось серым и промозглым. Дождь не прекращался, монотонно стуча по жестяным карнизам больницы. Анна сидела в кабинете заведующей родильным отделением Валентины Сергеевны. Кабинет пах старыми бумагами, карвалолом и крепким чёрным чаем. Валентина Сергеевна, грузная женщина с глубокими морщинами и усталыми губами, внимательно читала отчёт ночной смены.
— Значит, документов при ней не было, — констатировала заведующая, снимая очки. — Поступила в состоянии шока, умерла от потери крови. Двое недоношенных детей, классика жанра. Сейчас буду звонить в милицию, пусть оформляют труп как неопознанный, а детей — в дом малютки.
Она потянулась к телефонному аппарату на столе.
— Не звоните, Валентина Сергеевна.
Голос Анны прозвучал ровно, руки, лежащие на коленях, были крепко сцеплены. Заведующая замерла. Она посмотрела на Анну поверх очков.
— Аня, ты после дежурства не в себе? По протоколу я обязана сообщить о неопознанном трупе и оформить передачу сирот государственному учреждению.
— Оформить её как неустановленную личность, — твёрдо сказала Анна. — Милиция заберёт тело, а детей... Детей оформить как подкидышей, найденных на крыльце роддома.
Валентина Сергеевна медленно положила телефонную трубку. В кабинете стало тихо, только гудел старый холодильник в углу.
— Ты в своём уме? — Голос заведующей стал тихим и жёстким. — Ты предлагаешь мне должностной подлог, подделку документов? Это уголовная статья, Анна Николаевна. Ради чего?
— Я заберу их под опеку, — Анна смотрела прямо в глаза начальницы. — Как найдёнышей, сразу подам документы на усыновление. Двоих от неизвестной матери.
— А если они больные? Ты не знаешь, кто их родители, какие там болезни.
— Вы же знаете, Валентина Сергеевна... — Анна перебила её не повышая голоса, но в нём зазвучала скрытая боль. — Мы с Игорем десять лет лечимся. Вы сами отправляли меня в областную клинику. Вы знаете, что мне поставили окончательный диагноз в прошлом месяце. Я никогда не смогу выносить сама. Это мой единственный шанс. Мой последний шанс стать матерью.
Заведующая отвела взгляд. Она знала историю Анны. Знала, как эта старательная, добрая акушерка плакала в ординаторской после очередного отрицательного теста. Знала, как она задерживалась после смен, чтобы подольше держать на руках чужих отказников.
— Девочка перед смертью сказала мне, что если они попадут в казённый дом, их найдут люди её отца и убьют или покалечат, — Анна подалась вперёд. — Я не знаю, от кого она бежала, но я видела её синяки. Это были не случайные травмы, их целенаправленно наносили. Если мы оформим их как её детей, по бумагам можно будет отследить их путь в детдом. Если они подкидыши, след обрывается в нашем приёмном покое.
— Это сказки, Аня. Какие преследователи? Девяностые годы давно прошли.
— Я поклялась ей.
— Аня, — повторила Анна. — Я не отдам их.
Валентина Сергеевна тяжело вздохнула и потёрла переносицу.
— Даже если я сойду с ума и соглашусь на эту авантюру, ты понимаешь, сколько инстанций будут проверять документы на найдёнышей? Мне придётся привлекать органы опеки, писать фиктивные акты обнаружения. Это риск для меня, для старшей акушерки, для всего отделения. Я не могу подставлять людей из-за твоего материнского инстинкта.
Анна молча расстегнула молнию на своей рабочей сумке. Она достала плотный белый конверт, перевязанный канцелярской резинкой. В нём лежали все деньги, которые они с Игорем копили последние пять лет. Деньги на платную процедуру ЭКО в столичной клинике, отложенные из зарплат, с ночных дежурств, с подработок. Она положила конверт на стол и придвинула Валентине Сергеевне. Заведующая изменилась в лице, она резко выпрямилась.
— Убери это немедленно! Ты меня за взяточницу держишь?
— Нет, — Анна покачала головой. — Я работаю с вами восемь лет и знаю, что вы честный человек. Вы в прошлом месяце из своего кармана платили за ремонт проводки в процедурной. Городской бюджет урезали, крыша на втором этаже течёт прямо в палаты. Вы писали десятки писем, и вам отказали.
Анна кивнула на конверт.
— Здесь хватит хотя бы на срочный ремонт крыши и первый взнос за оборудование для недоношенных. Это не вам в карман. Это мой благотворительный взнос на нужды родильного дома. Акт о добровольном пожертвовании мы оформим официально. Зато вы поможете мне составить правильный акт о найденных на крыльце младенцах. Без привлечения милиции к факту их рождения.
Валентина Сергеевна долго смотрела на пухлый конверт. В кабинете повисло тяжёлое молчание. За окном шумел дождь. Заведующая думала о протекающей крыше, из-за которой пришлось закрыть две палаты. Думала о пустых счетах больницы. Думала о двух крошечных смуглых комочках в отделении интенсивной терапии. И об ледяной непреклонности Анны, готовой отдать последние сбережения ради чужих детей.
Она медленно открыла ящик стола и достала чистый бланк акта об обнаружении подкинутого ребёнка.
— Сегодня утром в 6:00 санитарка Петрова во время обхода территории обнаружила на ступеньках чёрного входа две корзины с новорождёнными, — сухим профессиональным тоном произнесла Валентина Сергеевна, не глядя на Анну. — Дети были завёрнуты в чужие одеяла. Признаков родства с умершей ночью гражданкой не установлено.
Она придвинула к себе ручку.
— Иди к себе, Анна Николаевна. Вызови Петрову. Я проинструктирую её, что говорить в опеке. И молись, чтобы мы с тобой не сели за это в соседние камеры.
Анна встала. У неё дрожали колени, но спина оставалась прямой.
— Спасибо вам, Валентина Сергеевна.
Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Оперлась плечом о холодную крашеную стену и впервые за всю ночь позволила себе закрыть глаза. В кармане халата холодным камнем лежал чужой золотой кулон. Теперь она была матерью. И пути назад больше не было.
***
Полгода назад. Просторный кабинет Ромира пах дорогим табаком, кожей и крепким чёрным кофе. Тяжёлые бархатные шторы были плотно задернуты, отсекая комнату от яркого осеннего солнца. Ромир сидел за массивным дубовым столом, методично перебирая стопку документов. Его крупные руки с узловатыми пальцами двигались уверенно и неторопливо. Зара стояла посреди кабинета, выпрямив спину. На ней было простое домашнее платье, тёмные волосы туго заплетены в косу, но в позе читалось явное неповиновение.
— Вопрос решён, — Ромир не поднял на дочь глаз, ставя размашистую подпись на очередном бланке. — В пятницу приедет семья Рустама. Будем обсуждать детали свадьбы. Возражения не принимаются.
— Я не выйду за него, отец. — Голос Зары прозвучал ровно, но ей стоило огромных усилий не сорваться на крик. — Ты не можешь заставить меня.
Ромир отложил ручку. Он медленно поднял голову. В его тёмных, глубоко посаженных глазах не было злости. Только тяжёлая, давящая уверенность человека, привыкшего к абсолютному подчинению.
— Я не заставляю, я ставлю перед фактом. Тебе восемнадцать. Пора взрослеть и понимать, как устроен этот мир. Семья Рустама владеет землями, которые граничат с нашими пастбищами. Их транспортная компания решит все наши проблемы с логистикой. Слияние наших капиталов удвоит бизнес. Это гарантия того, что твои дети и внуки никогда не узнают нужды.
— Мне не нужен бизнес, построенный на моей жизни, — Зара сделала шаг к столу. — Рустам — жестокий человек. Он гнилой внутри. Ты сам видел, как он обращается с рабочими на конюшне. Он бьёт лошадей просто ради забавы, когда думает, что никто не смотрит.
— Это мужское дело, — отрезал Ромир. — Жёсткость нужна для управления. С тобой он будет вести себя иначе. Он знает мои слова.
— Он самовлюблённый трус, — Зара оперлась руками о край стола, глядя отцу прямо в лицо. — Я лучше из дома уйду, чем лягу с ним в одну постель. Я тебе не племенная лошадь, чтобы меня в сделку вписывать, отец!
Лицо Ромира потемнело. Он тяжело поднялся из-за стола. Стул со скрипом отъехал назад.
— Ты забываешься? Слишком много свободы я тебе давал. Слишком часто слушал твои капризы после смерти матери. Это моя вина. Но теперь игры закончились. Ты выйдешь за Рустама, потому что таково моё решение. Потому что на кону стоит будущее нашей семьи. Твоё мнение здесь ничего не значит.
— У меня есть своё будущее, и оно не с ним.
— С тем голодранцем с лесопилки? — Ромир усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Думаешь, я не знаю, с кем ты тайком встречаешься за рекой? Максим, простой парень. Ни денег, ни имени, ни перспектив. Ты думаешь, это любовь? Это юношеская дурь, которая выветрится через месяц жизни вне клетки.
Зара побледнела. Она не подозревала, что отец знает о Максиме.
— Не смей говорить о нём так! Он честный человек.
— Честностью сыт не будешь, — жёстко ответил Ромир.
Он вышел из-за стола и направился к двери.
— Ты никуда не пойдёшь. Посидишь в своей комнате до пятницы. Подумаешь о долге перед семьёй. Еду тебе будет приносить Саида. Телефон у тебя не будет.
— Отец, нет!
Зара бросилась за ним, но Ромир уже вышел в коридор. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась. Зара слышала, как в замке дважды повернулся ключ. Она ударила ладонями по глухому дереву. Затем прижалась к нему лбом. Внутри поднималась горячая волна отчаяния, но слёз не было. Только ясное, холодное понимание: если она останется здесь, её жизнь закончится.
Ночь выдалась тёмной, безлунной. Зара действовала быстро и бесшумно. Она собрала в небольшую спортивную сумку самые необходимые вещи: свитер, пару футболок, джинсы и немного наличных денег, которые откладывала с карманных расходов. Окно её спальни выходило на задний двор. Под ним рос старый, разлапистый дуб, ветви которого почти касались подоконника. Зара перекинула сумку через плечо, открыла створку и вдохнула холодный ночной воздух. Высота была приличной, но страха она не чувствовала. Страшнее было остаться. Она перелезла через подоконник, нащупала ногой крепкую ветку и начала спускаться. Кора царапала ладони, куртка цеплялась за сучья. Через минуту её ноги коснулись мягкой земли.
Зара бежала через спящий посёлок, не оглядываясь. К условленному месту — старой автобусной остановке на трассе — она подошла уже задыхаясь. На скамейке сидел парень в потёртой джинсовой куртке. Увидев её, он резко поднялся. Максим, высокий, широкоплечий, с простым открытым лицом. Зара бросилась к нему. Он поймал её, крепко прижав к себе. От его куртки пахло древесной стружкой, машинным маслом и свежим ветром.
— Я думал, ты не придёшь, — тихо сказал Максим, зарываясь лицом в её волосы.
— Отец запер меня, он назначил свадьбу с Рустамом, мне пришлось лезть через окно.
Максим отстранился, его пальцы крепко сжали её плечи. В свете далёкого фонаря его синие глаза смотрели тревожно и решительно.
— Назад дороги нет, Зара. Если мы уедем сейчас, твой отец этого не простит.
— Мой дом теперь там, где ты, — твёрдо ответила девушка. — Увези меня, пожалуйста.
Они уехали на первом утреннем автобусе. Расписались в районном ЗАГСе чужого города через месяц, тихо, без гостей и белого платья. Зара надела простое светлое платье, Максим купил два тонких золотых кольца на деньги, вырученные за продажу своего старого мотоцикла. Их жизнь уместилась в крошечной съёмной квартире на окраине промышленного района. Обои здесь выцвели, пол скрипел, а из старых окон дуло. Но для Зары это место стало настоящим дворцом. Дворцом, где она впервые могла дышать полной грудью. Максим устроился в местную автомастерскую. Он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, уставший, с почерневшими от мазута руками, но всегда с улыбкой. Зара научилась готовить на старой электрической плитке, наводить уют с помощью недорогих тканей и ждать его шагов на лестничной клетке.
Они жили скромно, считая каждую копейку. Ромир не искал дочь, его гордость была задета слишком сильно. Он вычеркнул Зару из своей жизни, объявив родственникам, что она опозорила род. Наступила осень, дни стали короче, зарядили холодные дожди. Зара была на седьмом месяце беременности. Живот стал большим и тяжёлым, тянул поясницу. В один ноябрьский вечер Максим вернулся с работы раньше обычного. Зара сидела на кухне, штопая его рабочую рубашку. Он подошёл к ней со спины, обнял за плечи и осторожно положил ладони на её округлившийся живот.
— Как вы тут? — тихо спросил он.
— Толкается, — улыбнулась Зара, накрывая его руки своими. — Покоя мне не даёт, будет такой же непоседа, как ты.
Максим обошёл стул и сел перед ней на корточки. Он достал из скромной куртки небольшой бумажный свёрток.
— Закрой глаза.
Зара послушно зажмурилась, она услышала лёгкий шорох бумаги.
— Открывай.
На его широкой мозолистой ладони лежали две пары крошечных вязаных пинеток. Одна пара была нежно-жёлтой, другая — светло-зелёной. Мягкая шерсть казалась невесомой на фоне его грубых рук. Зара ахнула.
— Какие они маленькие...
Она осторожно взяла одну пинетку, рассматривая аккуратную вязку.
— Но почему две пары? Мы же одного ждём. УЗИ показало...
— УЗИ в нашей поликлинике такое старое, что там и слона не разглядишь, — усмехнулся Максим. — А бабка на рынке, у которой я их покупал, посмотрела на меня и говорит: «Бери две, сынок, рука у меня лёгкая, точно двойня будет». Вот я и взял, пусть будут, на вырост, если что.
Зара прижала пинетки к щеке. Пряжа немного кололась, но от неё исходило удивительное тепло. Она смотрела на Максима, на его уставшее, но бесконечно родное лицо, и чувствовала абсолютное, звенящее счастье. Они справятся. Обязательно справятся.
Прошло ещё несколько недель, наступил конец ноября. Ветер сорвал с деревьев последние чёрные листья, по вечерам город погружался в густую влажную темень. Около десяти часов вечера Заре вдруг нестерпимо захотелось мороженого. Это было глупо и не вовремя, на улице моросил мелкий холодный дождь, но желание было почти физически болезненным. Максиму звенели уши, она виновато посмотрела на мужа, который только что вышел из душа.
— Я знаю, что поздно, но я сейчас с ума сойду, если не съем мороженого.
Максим рассмеялся, вытирая мокрые волосы полотенцем.
— Из каменной эры, классика. Сиди в тепле, я сбегал к ларику на углу. Это пять минут.
Он накинул куртку прямо на футболку, обул кроссовки и вышел. Зара осталась одна. В квартире было душно, обогреватель не работал. Она подошла к окну, приоткрыла форточку, но свежего воздуха не хватало. Внезапно внутри поселилась странная тянущая тревога. Сердце начало биться чаще, ладони вспотели.
Она накинула на плечи широкое пальто, сунула ноги в сапоги и вышла на лестничную площадку. Ей нужно было просто подышать воздухом. Просто спуститься на первый этаж и подождать Максима у подъезда. Ступени старой лестницы скрипели под её ногами. Лампочка на первом этаже давно перегорела, и выход на улицу освещался только тусклым светом фонаря со двора. Зара толкнула тяжёлую металлическую дверь и вышла под козырёк подъезда. Воздух был резким, пах мокрым асфальтом и гниющими листьями. Дождь усилился. В конце тёмного переулка, ведущего к дому, показалась знакомая фигура. Максим шёл быстрым шагом, пряча руки в карманы куртки. Зара улыбнулась и хотела кликнуть его, но слова застряли в горле.
От кирпичной стены соседнего дома отделились три тени. Они двигались бесшумно, перекрывая Максиму дорогу. В тусклом жёлтом свете уличного фонаря Зара узнала высокую сутулую фигуру в дорогом кожаном пальто. Рустам. Она не успела крикнуть, не успела предупредить. Один из подручных Рустама окликнул Максима навстречу, отвлекая внимание. В этот же момент сам Рустам зашёл со спины. В его руке тускло блеснул тяжёлый металлический предмет. Размах. Глухой, тошнотворный звук удара. Максим не издал ни звука, его колени подогнулись, и он тяжело, неестественно рухнул на мокрый асфальт лицом вниз. Белый бумажный пакет с мороженым вылетел из его кармана и откатился в лужу.
— Нет! — Крик Зары разрезал ночную тишину.
Она бросилась вперёд, забывая про тяжёлый живот, забывая об осторожности. Трое мужчин резко обернулись, подручные попятились, но Рустам остался стоять над телом Максима. Он тяжело дышал. Увидев Зару, его лицо исказилось от злобы и уязвлённого самолюбия.
— Зара, какая встреча, — голос Рустама дрожал от ненависти. Он шагнул к ней, его сапоги чавкали по мокрому асфальту. — Думала, спрячешься от меня в этой дыре? Думала, я проглочу то, что ты променяла меня на этого нищего ублюдка?
— Что ты наделал?! — Зара упала на колени рядом с Максимом. Она попыталась перевернуть его, её пальцы скользили по мокрой куртке. На затылке мужа темнела и быстро расползалась липкая лужа. Максим не дышал, его лицо было пугающе белым.
— Я смыл свой позор, — Рустам подошёл вплотную. Он навис над ней, источая запах дорогого парфюма и холодной ярости. — Над нами смеялся весь город. Мой отец отменил сделку с Ромиром. Ты опозорила меня перед всей роднёй.
Зара подняла на него глаза. В них не было страха, только чистая, концентрированная ненависть.
— Будь ты проклят. Ты всегда был трусом, только со спины умеешь бить.
Лицо Рустама покрылось красными пятнами. Уязвлённая гордость ослепила его. Он не мог вынести этого взгляда.
— Тварь! — выкрикнул он и со всей силы толкнул её в плечо.
Толчок был грубым и неожиданным. Зара потеряла равновесие на скользком асфальте. Она попыталась выставить руки, но тяжесть живота потянула её вниз. Она упала на бок, сильно ударившись бедром и животом о жёсткий край бордюра. Острая, разрывающая боль пронзила её тело от поясницы до самого низа живота. Зара вскрикнула, судорожно хватая ртом холодный воздух.
На втором этаже дома со скрипом открылось окно.
— Эй, что там происходит? Я милицию сейчас вызову! — раздался хриплый мужской голос.
Рустам вдруг опомнился. Он посмотрел на скорчившуюся на земле Зару, на неподвижное тело Максима, на светлеющее окно дома.
— Уходим, быстро! — бросил он своим людям.
Они быстро скрылись в темноте переулка. Зара осталась одна. Дождь хлестал её по лицу, смешиваясь со слезами. Боль в животе не отпускала. Она накатывала тугими, спазматическими волнами.
— Максим... — прошептала она, протягиваясь к его холодной руке. — Вставай, пожалуйста.
Но рука безжизненно выскользнула из её пальцев. Он не дышал. Она почувствовала, как по внутренней стороне бёдер течёт что-то горячее и липкое. Воды отошли. А вместе с ними пришёл первобытный, животный ужас. Рустам вернётся. Он поймёт, что она живая и всё видела. Он не оставит свидетелей.
Инстинкт самосохранения и желание защитить то единственное, что у неё осталось от Максима, оказались сильнее боли. Зара с трудом поднялась на ноги, опираясь о мокрую кирпичную стену. Её шатало, перед глазами плыли чёрные круги. Она не пошла в квартиру. Она не стала дожидаться милиции или скорой помощи. В состоянии глубокого шока, не разбирая дороги, Зара побрела прочь от переулка. Боль скручивала её пополам, заставляя останавливаться и прижиматься к холодным стенам домов. В одном из тёмных подъездов Зара на несколько минут опустилась на ступеньки. Дрожащими пальцами она вытащила из сумки смятый листок и огрызок карандаша. Она понимала: если сама не выживет, дети должны узнать правду. Каждое слово давалось через боль, но она писала о Максиме, о Рустаме, об отце, и о том, почему их нужно спрятать.
Она шла сквозь ночь, не чувствуя холода, не замечая проезжающих редких машин. Ею двигала только одна цель: уйти как можно дальше, спасти детей. Сколько она шла — час, два, целую вечность — Зара не знала. Улицы слились в одну серую мокрую ленту. Впереди, сквозь пелену дождя, замерцал яркий белый свет. Над крыльцом большого кирпичного здания горела табличка с красным крестом. Роддом. Зара сделала последний рывок, ноги уже не слушались, подол пальто пропитался грязью и кровью. Она поднялась по невысоким ступеням, навалилась всем телом на тяжёлую дверь приёмного покоя и толкнула её. Дверь распахнулась с глухим стуком, ударившись о стену. Яркий свет ударил по глазам. Зара сделала неверный шаг вперёд, судорожно вцепившись в дверной косяк, и начала оседать на светлый линолеум.
***
Прошло почти три недели. Двойняшки окрепли, Давид начал брать бутылочку, Лейла уверенно набирала вес. Документы были оформлены как временная опека над найденными младенцами, а выписку Валентина Сергеевна подписала без лишних вопросов. Дверь квартиры поддалась не сразу. У Анны дрожали руки, когда она пыталась провернуть ключ в замке. На сиденьях обоих люлек лежали две большие переноски. Но внутри сопели два крошечных, туго запеленанных свёртка. В прихожей пахло привычным уютом: жареным луком, чистым бельём и мужским одеколоном. Из кухни доносился приглушённый звук работающего телевизора.
— Аня? — Голос Игоря прозвучал удивлённо.
В коридоре упал прямой угольник жёлтого света. Муж вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Ты чего так рано? У тебя же смена до восьми.
Он осёкся, увидев переноски. Его взгляд скользнул по бледному, осунувшемуся лицу жены, затем опустился на спящих младенцев.
— Это что?
Игорь сделал шаг назад, словно над переносками исходила опасность.
— Это наши дети, Игорь.
Голос Анны был хриплым, сорванным после бессонной ночи. Она осторожно опустила переноски на низкую обувную тумбу и начала расстёгивать куртку.
— Мальчик и девочка. Их мать умерла на столе, от них хотели отказаться, я оформила документы.
Полотенце медленно выскользнуло из рук Игоря и упало на линолеум. Лицо его покрылось красными пятнами.
— Какие дети? Аня, ты в своём уме? — Он повысил голос, но тут же оглянулся на дверь, словно боясь, что услышат соседи. — Чьи это дети? Чья это женщина умерла? Кто она была?
Анна посмотрела ему прямо в глаза.
— Цыганка. Молодая девочка.
В прихожей повисла тяжёлая, плотная тишина. Было слышно только, как в одной из переносок завозился Давид.
— Цыганка, — повторил Игорь, пробуя слово на вкус. Его лицо исказила гримаса откровенной брезгливости. — Ты притащила в мой дом цыганских выродков?
— Не смей так говорить! — Анна шагнула вперёд, инстинктивно закрывая собой переноски.
— А как мне говорить? — Игорь сорвался на крик. Он схватился руками за голову. — Мы десять лет лечимся, мы копим деньги на ЭКО в Москве, ты во всём себя ограничиваешь, я вкалываю на двух работах. И ради чего? Чтобы ты принесла сюда выводок двух щенков с неизвестными генами?
Он вдруг замер, и его глаза расширились от внезапной догадки.
— Аня, как ты вообще смогла оформить их так быстро? Опекунством месяцами людей гоняют.
Анна отвела взгляд. Она знала, что этот момент наступит, но не думала, что будет так тяжело.
— Заведующая помогла. Оформили как подкидышей. Я отдала и наш конверт, Игорь, как благотворительный взнос на больницу, иначе детей забрали бы в систему, а их там искали.
— Ты отдала наши деньги? — Игорь отшатнулся, ударившись спиной о стену. — Двести тысяч! Всё, что мы копили пять лет, ты отдала их за чужой мусор?
— Это живые люди! — Анна тоже повысила голос, чувствуя, как внутри закипает чайная ярость. — Игорь, мне поставили окончательный диагноз. Я никогда не смогу родить. Это был наш единственный шанс. Посмотри на них, они же совсем крошечные.
Анна попыталась взять мужа за руку, но он брезгливо выдернул ладонь.
— Это твой шанс, не мой. Я хотел своего ребёнка, свою кровь, а не этот сброд. Завтра же несёшь их обратно, скажешь, что ошиблась, и вернёшь деньги любыми путями.
— Я никуда их не понесу. Они останутся здесь.
Игорь посмотрел на жену так, словно видел её впервые. В его глазах не было ни сочувствия, ни понимания. Только холодный, расчётливый эгоизм человека, чьи планы грубо нарушили. Он развернулся и ушёл в спальню, громко хлопнув дверью. Анна осталась в коридоре одна. Лейла тихо заплакала. Анна опустилась на колени прямо на грязный коврик у двери, прижала к себе обе переноски и уткнулась лицом в жёсткую ткань.
Этот период слился для Анны в одну бесконечную, изматывающую смену. Квартира пропахла кипячёным молоком, детским мылом и мокрыми пелёнками. Анна спала урывками по два-три часа, двойняшки требовали постоянного внимания. Если засыпал Давид, просыпалась Лейла. Мальчик родился слабым, часто срыгивал еду, плакал ночами, суча маленькими смуглыми ножками. Игорь перебрался спать в гостиную на диван. Он выстроил между собой и новой реальностью невидимую стену. Уходил на работу рано утром, возвращался поздно. Он перестал ужинать дома, ссылаясь на усталость. Избегал заходить в спальню, где стояли две старенькие детские кроватки, купленные Анной с рук. Он не стирал пелёнки, не оставался по ночам. Если дети плакали слишком громко, Игорь просто включал телевизор на полную громкость или надевал наушники.
Анна похудела, под глазами залегли глубокие тёмные тени. Но внутри неё день за днём крепла странная, спокойная уверенность. Она привязывалась к детям животной, инстинктивной любовью. Она знала каждый их вздох, каждую складочку на коже. В ту субботу Анна гладила бельё на кухне. Утюг тихо шипел, выпуская пар, на столе стояли бутылочки. Игорь вошёл на кухню одетым в уличную одежду. В руках он держал большую спортивную сумку. Анна поставила утюг на подставку. Она посмотрела на сумку, потом на лицо мужа. Оно было спокойным, почти равнодушным.
— Я нашёл съёмную квартиру, — ровным тоном сказал Игорь, избегая смотреть ей в глаза. — Недалеко от работы.
Анна молчала, она вытерла влажные руки о передник.
— Я так больше не могу, Аня, — он переступил с ноги на ногу. — Это не жизнь, это дурдом. Я прихожу домой и хочу отдыхать, а не слушать детские крики. Я смотрю на них и понимаю, что никогда не смогу их полюбить. Они чужие, они даже пахнут по-другому.
— Они пахнут детьми, Игорь.
— Нет, я предупреждал тебя в первый же день. Ты сделала свой выбор. Я давал тебе время одуматься, но ты помешалась на них.
Он поставил сумку на табурет и достал из кармана куртки связку ключей.
— Я ставлю вопрос ребром в последний раз. Или я, или эти цыганские щенки. Выбирай. Вызовешь опеку, отдашь их, и мы попробуем начать всё сначала. Я даже прощу тебе деньги, заработаем новые.
Анна подошла к окну. Серые капли сползали по стеклу, оставляя мутные дорожки. Десять лет брака, десять лет попыток создать семью. И теперь этот человек стоит перед ней и торгуется жизнями двух младенцев. Она повернулась к мужу. Её спина была абсолютно прямой. В голосе не было ни злости, ни слёз.
— Они мои дети. А ты проваливай.
Игорь усмехнулся криво.
— Дура, ты сгниёшь с ними в нищете. Посмотри на себя, на кого ты стала похожа за эти три месяца.
Он бросил ключи на кухонный стол. Они звякнули о стеклянные бутылочки.
— Я зайду в спальню, заберу бритву и ноутбук, — бросил он и вышел в коридор.
Анна осталась на кухне. Она слышала, как Игорь ходит по спальне, открывая шкафы. Затем раздался звук закрывающегося ящика комода. Того самого, где в деревянной шкатулке лежала её заначка, отложенная с дежурств наличными на чёрный день. Около пятнадцати тысяч рублей. Через минуту хлопнула входная дверь. Анна не вышла его провожать. Она подошла к кроваткам, где те спали. Анна поправила одеяло на Лейле, осторожно коснулась губами горячего лба Давида.
— Теперь мы одни, — тихо сказала Анна. — Только вы и я.
Она пошла в спальню, чтобы убрать вещи, оставшиеся от мужа. Машинально выдвинула ящик комода. Деревянная шкатулка стояла не на своём месте. Крышка была приоткрыта. Анна откинула крышку. Внутри лежал только старинный кулон с гранатом и смятое письмо. Денег не было. Игорь забрал всё до последней копейки. Забрал то, что по праву принадлежало детям, оставив их мать без средств к существованию. Анна медленно закрыла ящик. Она не плакала. Предательство мужа выжгло внутри последние иллюзии, оставив только холодную, расчётливую пустоту. Ей нужно было искать подработку на дому.
Февраль обрушился на город резким похолоданием и ледяными ветрами. Батареи в старой хрущёвке грели слабо, по полу тянуло сквозняком. Той ночью Анна проснулась от странного звука. Он доносился из кроватки Давида. Это был не плач. Это были резкие, лающие кашли, похожие на крик тюленя. Анна мгновенно откинула одеяло и бросилась к сыну. В тусклом свете ночника она увидела страшную картину. Трёхмесячный Давид лежал на спине, неестественно выгнувшись. Его лицо побледнело, а вокруг губ проступил отчётливый синюшный треугольник. Мальчик ловил воздух открытым ртом, но каждый вдох давался ему с огромным трудом, сопровождаясь сиплым, свистящим звуком. Грудная клетка ребёнка втягивалась внутрь при каждом судорожном вздохе.
— Господи, — прошептала Анна, чувствуя, как холодеют руки.
Как медик она сразу узнала симптомы: ложный круп, острый стеноз гортани. Отёк перекрывал дыхательные пути ребёнка. Она схватила мальчика на руки, он был горячим, как печка, кожа горела.
— Давидик, маленький, дыши, дыши...
Анна прижала его к плечу, быстро направляясь в ванную. Она включила горячую воду на полную мощность, заткнула слив. Комната начала наполняться густым влажным паром. Влажный воздух должен был немного снять спазм. Давид продолжал хрипеть, его маленькие пальчики судорожно сжимали ткань её ночной рубашки. Им нужно было лекарство, гормональный препарат для снятия отёка гортани и ингалятор. У неё в аптечке были только жаропонижающие свечи. Она выбежала в комнату, держа задыхающегося ребёнка на одной руке, другой схватила домашний телефон, набрала номер скорой помощи.
— Ждите, машин мало, вызовов много, грипп по городу. В течение часа будем, — ответил равнодушный женский голос диспетчера и положил трубку.
Час. Давид мог не дожить до приезда врачей, а отёк нарастал.
Анна подбежала к комоду, открыла нижний ящик, где лежала мелочь от продажи на рынке старых вещей. Там было триста рублей. Ингалятор и нужную ампулу стоили больше двух тысяч. Игорь не вернул украденные деньги. Времени на раздумье не было. Анна завернула хрипящего Давида в тёплое шерстяное одеяло. Она выскочила на лестничную клетку и начала колотить в соседнюю дверь. Там жила пенсионерка тётя Шура. За дверью послышалось шарканье, лязгнул замок. Тётя Шура стояла в халате и испуганно моргала спросонья.
— Анечка, что стряслось? Пожар?
— Тётя Шура, умоляю, посидите с Лейлой. Она спит. У Давида круп, он задыхается. Скорая будет долго. Мне срочно нужно в дежурную аптеку.
Старушка увидела посиневшее личико младенца в одеяле и охнула.
— Беги, дочка, беги, конечно посижу.
Анна не стала переодеваться. Прямо поверх ночной рубашки она накинула длинный плащ, сунула босые ноги в осенние сапоги и выбежала на улицу. Дождь лил стеной. Ледяные капли били по лицу, смешиваясь со слезами отчаяния. Анна бежала по тёмным лужам, прижимая к груди живой свёрток. Давид дышал тяжело, с пугающим присвистом. Его голова бессильно запрокинулась на её руке. Круглосуточная аптека находилась в двух кварталах. Анна влетела в ярко освещённое помещение, тяжело дыша. Сапоги оставили на чистом кафеле грязную лужу. За стеклом сидела молодая провизорша, лениво листая журнал. Девушка мило улыбнулась, Анна бросилась к окошку.
— Мне нужен небулайзер и «Пульмикорт» в небулах. Срочно, ребёнок задыхается!
Провизорша посмотрела на синюшное лицо Давида, быстро встала и принесла коробку с аппаратом и упаковку лекарства.
— Две тысячи четыреста пятьдесят рублей.
Анна выложила на стеклянную тарелочку смятые триста рублей.
— У меня больше нет. — Её голос сорвался, она умоляюще смотрела на девушку. — Пожалуйста, я принесу завтра. Я акушеркой в центральной городской работаю. Оставьте мой паспорт в залог, умоляю вас, он умрёт!
Провизорша с жалостью посмотрела на Анну, но покачала головой.
— Женщина, я не могу. У нас строгий учёт, камеры висят. Из своего кармана платить должна. Идите в больницу.
— Скорая едет час! — крикнула Анна.
Давид издал слабый хриплый стон.
— Ничем не могу помочь, — провизорша отодвинула коробки.
Анна отпрянула от стекла. Внутри поднималась ледяная, глухая паника. Анна глянула на постылую улицу через витрину аптеки. На противоположной стороне дороги мигала тусклая красная вывеска: «Ломбард 24 часа».
Анна выбежала из аптеки и бросилась через дорогу, не глядя по сторонам. Дверь ломбарда была тяжёлой, железной. Внутри пахло застарелым табаком и сыростью. За мутным бронированным стеклом сидел тучный мужчина с опухшим лицом. Он смотрел маленький телевизор. Анна подошла к окну. Правой рукой она надёжно держала задыхающегося сына, а левой начала торопливо стягивать с безымянного пальца гладкое золотое обручальное кольцо. Кольцо сидело плотно, Анна потянула с силой, сдирая кожу на суставе. Кольцо соскользнуло, оставив на пальце белый, вдавленный след. След её разрушенной прошлой жизни. Анна положила кольцо в металлический лоток и двинула его под стекло.
— Оцените, быстро.
Мужчина неохотно оторвался от телевизора. Взял кольцо, повертел в пальцах, посмотрел через лупу на пробу.
— Тонкое, четырнадцатикратное, грамм с небольшим, — равнодушно констатировал он. — Восемьсот рублей дам.
— Оно стоит минимум четыре тысячи! — выдохнула Анна.
— Девятьсот, — мужчина бросил кольцо обратно в лоток. — Больше не дам. Не нравится — ищи другое место, но тут никто не работает.
Анна посмотрела на Давида, мальчик уже не плакал, он тяжело, прерывисто дышал, его глаза закатились. Времени торговаться не было. Она судорожно начала растягивать тонкую золотую цепочку на шее — подарок мамы на окончании училища.
— И это, забирайте! — Она бросила цепочку в лоток. — Дайте мне три тысячи, мне только на ингалятор, больше ничего не надо.
Мужчина посмотрел на бледную, промокшую насквозь женщину, на синюю щёчку младенца в её руках. Он вздохнул, взял цепочку.
— Паспорт давай. Две тысячи восемьсот, и это потолок.
Анна получила из ладони несколько смятых купюр, оставив паспорт в залог, она не стала пересчитывать. Через минуту она снова стояла в аптеке. Купив аппарат и лекарство, Анна не пошла домой. Она разорвала упаковку прямо на подоконнике в аптеке, дрожащими руками собрала ингалятор, налила лекарство и включила прибор в розетку у входа. Аппарат тихо зажужжал, Анна прижала прозрачную маску к крошечному лицу Давида. Густое облако спасительного пара окутало ребёнка.
Провизорша вышла из-за стекла и принесла Анне стакан воды, молча наблюдая за ними. Пять минут, десять минут. Дыхание Давида начало выравниваться, синева вокруг губ медленно сходила, уступая место естественной бледности. Хрипы стали мягче. Мальчик глубоко вздохнул пар и открыл глаза. Он посмотрел на Анну осмысленным, немного смущённым взглядом и тихонько заплакал нормальным, чистым голосом. Только тогда Анна поняла, что у неё подкашиваются ноги. Она сползла по стене аптеки вниз, садясь прямо на грязный кафель, крепко прижимая к себе сына. Слезы, которые она сдерживала все эти страшные месяцы, хлынули из глаз. Анна плакала от пережитого ужаса, от облегчения, от физической боли в растёртом пальце.
Утро выдалось ясным и холодным. Анна сидела на полу в спальне, прислонившись спиной к кроватке. В квартире было тихо, тётя Шура давно ушла. В одной кроватке ровно дышал спасённый Давид, в другой сладко причмокивала во сне Лейла. Анна посмотрела на свою левую руку. Белый след от обручального кольца был всё ещё заметен. Вчера ночью, вместе с этим куском металла, она оставила в ломбарде свои последние страхи. Она оставила там зависимость от мужа, жалость к себе и иллюзию о том, что кто-то другой решит её проблемы. Она поняла главное: если она смогла вытащить ребёнка с того света, не имея в кармане ни копейки, она сможет всё.
Но оставаться в этом городе было нельзя. Воспоминания давили, опрометчивость цыганской девушки Зары, сбежавшей от жестоких людей, могла настигнуть их в любой момент. Город был слишком маленьким, кто-то мог задать вопросы. Опека могла прийти с проверкой, слухи могли дойти до тех, от кого Зара прятала детей. Анна медленно поднялась с пола. Она подошла к столу, взяла ручку и чистый лист бумаги. Крупным, решительным почерком она вывела: «Срочно. Продам двухкомнатную квартиру или обменяю на жильё в другом регионе, рассмотрю любые варианты». Она посмотрела на спящих детей. Давид во сне нахмурил тёмные бровки, Анна наклонилась и поправила одеяло.
— Я выживу ради вас, — тихо, но твёрдо произнесла она в пустой комнате. — А прошлое мы забудем навсегда. Я увезу вас туда, где нас никто не найдёт.
Она сложила лист пополам и пошла собирать вещи. Жизнь начиналась с чистого листа.
***
Двадцать лет пролетели для Анны, как один длинный, хлопотный и невероятно счастливый день. Чужой город давно стал своим. Маленькая съёмная двушка сменилась уютной, хоть и скромной трёхкомнатной квартирой на тихой окраине. В то утро на кухне пахло свежими сырниками и крепким чаем. Анна стояла у плиты. В её русых волосах заметно прибавилось серебра, вокруг глаз залегли мягкие лучики морщин. Но взгляд оставался таким же тёплым и ясным. Ей исполнилось пятьдесят два года, и каждое утро она благодарила судьбу за свой выбор.
За кухонным столом, обложившись толстыми справочниками по анатомии, сидела Лейла. Девушка одной рукой машинально помешивала чай, а другой перелистывала страницы. От Зары она унаследовала густые и тяжёлые тёмные волосы, которые сейчас были небрежно заколоты на затылке. Но стоило Лейле поднять глаза, как на Анну смотрел Максим, тот самый парень из переулка. Глаза у Лейлы были пронзительно-синими, глубокими, совершенно нетипичными для её смуглого лица. На шее девушки тускло поблёскивал массивный старинный кулон с гранатом. Анна подарила его дочери на восемнадцатилетие, придумав легенду о семейной реликвии, доставшейся от прабабушки.
В коридоре хлопнула входная дверь, раздались тяжёлые шаги. На кухню вошёл Давид. Высокий, широкоплечий, с яркими резкими чертами лица и тёмными волосами. Он был поразительно похож на мать, чьего лица никогда не видел. От него пахло утренней свежестью, машинным маслом и табаком.
— Мам, доброе утро, — он поцеловал Анну в щеку, мимоходом стянув со тарелки горячий сырник. — Мелкая, привет, опять свои кости зубришь?
— Я будущий хирург, а не «мелкая», — не отрываясь от книги, ровным тоном ответила Лейла. — И тебе не мешало бы руки помыть после гаражей.
Давид усмехнулся, бросил куртку на стул и сел за стол.
— А вот и не после гаражей, я туда уволился, все шабашки закончились.
Анна перестала переворачивать сырники. Она медленно вытерла руки кухонным полотенцем и повернулась к сыну.
— Уволился? Давид, мы же обсуждали это. Автомастерская давала стабильный заработок, ты хотел поступать в техникум в следующем году.
— Мам, ну не моё это, в мазуте возиться и по чужим машинам лежать, — Давид отодвинул тарелку, его тёмные глаза загорелись озорным блеском. — Я нормальную работу нашёл, с официальным оформлением, на конезаводе с загородом «Золотая подкова». Там платят в два раза больше, и работа настоящая, живая.
В груди Анны ёкнуло, она медленно опустилась на стул напротив сына.
— На конезаводе кем?
— Конюхом пока, а там посмотрим, — Давид пожал плечами, замечая состояние матери. — Я вчера ездил смотреть. Мам, ты бы видела этих лошадей: орловские рысаки, ахалтекинцы... Я как зашёл в конюшню, как запах этот почувствовал, словно домой вернулся. Меня сразу взяли, старший смены сказал, у меня рука тяжёлая, но верная, лошади меня слушаются.
Анна молчала. Она смотрела на крепкие смуглые руки сына, на его гордый независимый профиль. Все эти двадцать лет она больше всего боялась именно этого. Она никогда не верила в предрассудки о дурной крови или плохих генах. Она знала, что воспитала честного, трудолюбивого парня, но она до ужаса боялась прошлого. Анна боялась не крови, а того, что это инстинктивное, необъяснимое тяготение Давида к лошадям привлечёт внимание не тех людей. Своей яркой внешностью и навыками он мог случайно вывести на след жестоких родственников Зары. И мир владельцев элитных конезаводов казался ей именно тем местом, где такие люди могли вращаться.
— Давид, это очень тяжёлый труд, — Анна постаралась, чтобы её голос звучал спокойно. — Убирать навоз, носить тяжести, там жёсткая дисциплина. Может, поищешь что-то в городе, настройщики платят не меньше.
— Мам, я уже всё решил, — Давид стиснул челюсти. В такие моменты спорить с ним было бесполезно. — В понедельник выхожу на первую смену, не переживай, я не подведу.
Лейла оторвалась от учебника и внимательно посмотрела на мать. Она, как будущий врач, прекрасно считывала чужие эмоции и видела, что та побледнела.
— Мам, пусть попробует, — мягко сказала девушка. — Надоест ему навоз выгребать, сам сбежит обратно в гаражи.
Анна через силу улыбнулась и встала из-за стола.
— Хорошо, сынок, главное — быть осторожным. Животные крупные, всякое бывает.
Анна отвернулась к раковине, включила воду и закрыла глаза. Тревога, которая терзала её двадцать лет, снова накрыла её с головой. Анна не знала, что спустя годы после исчезновения Зары Ромир расширил бизнес и выкупил крупный конезавод именно в этом регионе. Для неё это место было чужим и безопасным. Для прошлого оказалась новая дорога к детям.
Элитный конезавод располагался в тридцати километрах от города. Это было огромное хозяйство с идеальными асфальтированными дорожками, белоснежными оградами левад и просторными светлыми конюшнями. Семидесятипятилетний Ромир не любился сидеть в офисе. В управлении бизнесом он давно передал бразды правления своему сыну Яну, оставив за собой лишь право наблюдать. Старик тяжело болел, годы взяли своё: суставы воспалились, сердце часто давало сбои. Большую часть времени он передвигался в инвалидном кресле или с трудом ходил, тяжело опираясь на массивную трость с серебряным набалдашником.
В ту среду Ромир сидел в кресле на открытой террасе гостевого дома, укрыв ноги пледом. Отсюда отлично просматривался тренировочный плац. На плацу было шумно. Молодой норовистый жеребец вороной масти отказывался подчиниться. Животное храпело, било копытом и становилось на дыбы. Двое опытных конюхов пытались удержать его на корде, перекрикиваясь и ругаясь.