— Коля! Коля, ты слышишь меня?! Открывай немедленно!
Тамара Викентьевна колотила кулаком в новые ворота так, что со старой яблони у забора осыпались последние листья. Рядом топталась её сестра Зина с сумкой-тележкой, набитой до краёв: сверху торчали грабли, снизу что-то глухо позвякивало.
— Сломай замок, — буркнула Зина, деловито оглядывая ворота. — У меня в сумке монтировка есть.
— Ещё не хватало! — Тамара Викентьевна отступила на шаг и уставилась на блестящий навесной замок. Чужой. Новый. — Это что ещё такое?! Это мои ворота! Мой муж этот забор строил, я здесь каждое лето с грядками! Коля!
Из-за дома донеслись шаги. Калитка отворилась.
На пороге стоял Николай — сорокадвухлетний, в старых трениках и клетчатой рубашке, со стаканом чая в руке. Смотрел спокойно. Слишком спокойно для человека, которому мать только что чуть ворота не снесла.
— Здравствуй, мам. Зина.
— Здравствуй?! — Тамара Викентьевна шагнула внутрь, едва не сбив сына с ног. — Это что значит — новый замок?! Я ключ потеряла, думала, замок заклинило, а тут — новый! Ты когда успел?!
— На прошлой неделе.
— На прошлой неделе! — Она обернулась к Зине, как будто та была свидетелем в суде. — Слышала? На прошлой неделе! И не сказал!
— Я позвонил. Ты трубку не взяла.
— Я в парикмахерской была!
— Я написал сообщение.
— Я в телефоне ничего не понимаю, ты знаешь!
Зина прокатила тележку мимо брата и сестры и двинулась прямиком к грядкам. Николай проводил её взглядом.
— Зина, стоп, — сказал он негромко.
Зина остановилась с видом человека, которому сказали «стоп» на полном ходу поезда.
— Чего?
— Ты куда?
— На грядки. Капусту окучить надо, там земля задубела уже.
— Не надо.
— Что — не надо?
— Окучивать не надо. Я сам разберусь.
Зина поставила тележку и скрестила руки. Тамара Викентьевна немедленно встала рядом — плечом к плечу, как на баррикаде.
— Коля, — начала она голосом, которым обычно предваряла долгие разговоры, — ты понимаешь, что мы сюда ездим каждый год? Что я здесь всё лето провожу? Что твой отец, царствие ему небесное, этот участок своими руками...
— Мам.
— Не перебивай! Своими руками, от фундамента до конька!
— Мам. Пап купил участок. Дом строили нанятые люди, ты сама говорила.
Пауза. Тамара Викентьевна дёрнула плечом.
— Он руководил!
— Это всё равно.
— Что — всё равно?! — Голос поднялся на полтона. — Мы тридцать лет сюда ездим! Зина сажала, я поливала, Лёша чинил забор — между прочим, твой двоюродный брат, если забыл!
— Лёша забор починил один раз в две тысячи восьмом году и потом пять лет рассказывал про это на каждом застолье. Я помню.
Зина фыркнула. Тамара Викентьевна резко повернулась к сестре — та немедленно сделала постное лицо.
— Значит так, — сказала Тамара Викентьевна, снова разворачиваясь к сыну. — Ты нам дашь ключ. Сейчас. Мы приехали работать, не на курорт.
Николай сделал глоток чая.
— Нет.
Мать смотрела на него секунду, две, три.
— Что — нет?
— Ключа не дам.
— Коля.
— Мам, послушай...
— Нет, это ты послушай! — Она шагнула к нему, и в голосе появилось что-то острое, как осколок. — Это дача твоего отца! Это наша семья! И ты — ты смеешь говорить мне «нет»?! Родной матери?!
Николай поставил стакан на перила крыльца.
— Пойдём поговорим, — сказал он ровно. — Без тележки и монтировки.
Зина вздёрнула подбородок.
— Я никуда не пойду.
— Тогда ты подождёшь здесь. — Он посмотрел на мать. — Мам, прошу.
Тамара Викентьевна смотрела на сына долго. Что-то в его лице — не злость, не обида, просто твёрдость, совсем непохожая на него прежнего — заставило её замолчать.
Она пошла за ним в дом.
На кухне пахло кофе и свежей краской — Николай недавно перекрасил подоконник, и белый цвет ещё не до конца высох. Тамара Викентьевна села на табурет, не снимая куртки. Огляделась.
— Ты здесь ночевал?
— Я здесь живу с августа.
— Как — живёшь?
— Обычно. Переехал.
Тамара Викентьевна медленно обвела взглядом кухню. На полке стояли его книги. На вешалке у двери — его куртки. На подоконнике — маленький кактус в горшке с надписью маркером: «Фёдор».
— Ты с Леной разошёлся? — спросила она напрямую.
— Нет. Лена здесь тоже бывает. По выходным.
— Тогда почему ты здесь живёшь один?!
— Мне нравится. Тихо. До работы езжу, не дальше, чем с той квартиры.
Она помолчала. Потом:
— И ты решил, что раз живёшь — так и замки менять можно?
— Мам, я дачу оформил на себя два года назад. После смерти папы. Ты подписала все бумаги.
— Я подписала! Чтобы у тебя был порядок с документами, а не чтобы ты нас выгонял!
— Я вас не выгоняю.
— А замок?!
Николай сел напротив. Взял со стола солонку, покрутил в руках, поставил обратно.
— Мам, в сентябре, пока меня не было, сюда приехали Зина с Лёшей. Без предупреждения. Лёша разобрал компостную яму — сказал, неправильно сделана. Сделал по-своему. По-своему — это значит, что теперь её надо переделывать заново. Зина выдернула всю рассаду с грядки у теплицы. Сказала — сорняки.
— Это была рассада?!
— Клубника. Я весной сажал.
Тамара Викентьевна открыла рот и закрыла.
— Они не знали, — сказала она наконец.
— Не знали. Потому что не спросили. Потому что приехали, когда меня нет, и делали что хотели. Это не первый раз, мам. В прошлом году Лёша забрал отсюда электролобзик. До сих пор не вернул. Позапрошлым летом ваши приехали всей компанией на три дня — я за ними потом неделю убирал.
— Это твоя родня!
— Я знаю. — Он смотрел на неё ровно. — Именно поэтому я не выставил их тогда. Но я и дальше так не могу.
За окном было слышно, как Зина гремит тележкой у грядок. Тамара Викентьевна покосилась в сторону звука.
— Она всё равно пошла, — сказала она почти машинально.
— Я вижу.
Встал. Вышел.
Зина стояла у грядки с граблями наперевес и деловито скребла землю. При виде Николая не остановилась.
— Зин, — сказал он.
— Чего.
— Положи грабли.
— Я работаю.
— Зина.
Она наконец подняла взгляд. Прищурилась.
— Ты что, выгоняешь меня с грядки?
— Я прошу положить грабли и не трогать то, что ты не сажала.
— Ой, да ладно! — Она взмахнула рукой, едва не зацепив его по плечу. — Я эту землю двадцать лет копаю! Меня ещё учить будешь, где что трогать!
— Двадцать лет ты копала землю на участке, который принадлежал моему отцу. Папы нет три года. Теперь это мой участок. И я прошу: ничего не делать без моего ведома.
Зина бросила грабли на землю — демонстративно, с грохотом.
— Тамара! — крикнула она в сторону дома. — Ты слышишь, что он говорит?!
Тамара Викентьевна стояла уже на крыльце. Смотрела на них обоих.
— Коля, — начала она.
— Мам, подожди.
— Нет, пусть объяснит! — Зина ткнула пальцем в его сторону. — Пусть объяснит, почему мы, родня, должны спрашивать разрешения, как чужие люди?! Мы что, нанимались?!
— Никто не нанимался. Но и хозяевами здесь вы не были.
— Ах вот как! — Голос у Зины стал тонким и звонким, как натянутая проволока. — Значит, пока нужны были — приезжайте, помогайте! А теперь — посторонним вход воспрещён?!
— Вход не воспрещён. Но звонить надо.
— Звонить! — Она обернулась к сестре, всплеснула руками. — Тома, он говорит — звонить! Родной тётке — звонить! Может, мне ещё заявку подавать? В письменном виде? Да я сюда раньше тебя приезжала, когда ты ещё в школу ходил!
Николай молчал. Это, похоже, злило её больше любых слов.
— Молчит! — сообщила она сестре. — Смотри, молчит! Воспитали, называется!
— Зина, хватит, — сказала вдруг Тамара Викентьевна.
Обе — и Зина, и Николай — посмотрели на неё.
— Чего — хватит? — осторожно спросила Зина.
— Хватит кричать. — Тамара Викентьевна спустилась с крыльца. Подошла к сыну, остановилась рядом. — Коля, лобзик. Лёша правда не вернул?
— Нет.
— Давно?
— Июль прошлого года.
Она кивнула. Медленно, как будто что-то считала в уме.
— А клубника — она была подписана? Колышки там, таблички?
— Таблички стояли. Зина их, видимо, тоже вырвала.
Зина открыла рот.
— Я не видела никаких табличек!
— Они были пластиковые, синие, у каждого куста.
— Ну, может, их ветром...
— Зина. — Голос у Тамары Викентьевны стал суше. — Не надо.
Сестра замолчала. Поджала губы.
Тамара Викентьевна медленно обошла грядку, присела на корточки, потрогала землю. Встала. Посмотрела на сына.
— Ты злишься давно?
— Я не злюсь. Я устал.
— Это одно и то же.
Он не ответил.
— Лёша знает, что ты замки сменил?
— Нет ещё.
— Он приедет в эти выходные. Они с Маринкой собирались.
— Я знаю. Я им написал, что приезжать не надо.
Тамара Викентьевна посмотрела на него долго.
— И что они ответили?
Николай достал телефон. Молча протянул матери.
Она взяла. Прочитала. Лицо у неё не изменилось, но пальцы чуть крепче сжали телефон.
— «Посмотрим», — прочитала она вслух.
— Да.
— И смайлик.
— Да.
Зина потянулась посмотреть. Тамара Викентьевна убрала телефон от неё — не резко, просто в сторону.
— Они всё равно приедут, — сказала Зина уверенно. — Ты их знаешь, Тома. Лёша не тот человек, чтобы...
— Зина, помолчи пять минут, — попросила Тамара Викентьевна.
Лёша приехал в субботу в половине двенадцатого. Не один — с женой Маринкой, тёщей Маринки и двумя детьми, которые немедленно бросились к яблоне. Машина была забита под завязку: спальники, сумки, раскладные стулья, мангал в чехле.
Николай стоял у ворот.
— О, Колян! — Лёша вышел из машины, широко улыбнулся, протянул руку. — Ну ты даёшь, замки сменил! Мы час под воротами простояли, хорошо, тётя Тома открыла. Ты чего, телефон не берёшь?
— Я видел звонок. Не взял.
Лёша моргнул. Улыбка стала чуть уже.
— Ну, бывает. — Он кивнул на машину. — Мы на три дня, мангал привезли, шашлык сделаем. Маринка салатов наготовила — закачаешься.
— Лёша, я написал, что приезжать не надо.
— Да ладно, Колян, — Лёша махнул рукой, — это ты так написал, с устатку. Мы же родня, какие обиды.
— Я написал серьёзно.
Пауза. Лёша посмотрел на него внимательнее.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
Из машины вышла Маринка — с контейнером в руках, в ярко-оранжевой куртке. Огляделась.
— А чего стоим? Холодно же.
— Маринка, подожди, — сказал Лёша.
— Чего ждать? — Она прищурилась на Николая. — Коль, ты чего хмурый? Мы же предупредили, что едем.
— Вы написали «посмотрим». Я ответил — не надо приезжать.
— Ну, мы посмотрели и решили, что приедем. — Она засмеялась, как будто это была шутка.
Из дома вышла Тамара Викентьевна. Встала рядом с сыном. Маринка посмотрела на неё с облегчением.
— Тётя Тома! Скажите ему, он какой-то...
— Маринка, — перебила Тамара Викентьевна, — погоди.
— Ну тётя Тома...
— Погоди, я сказала.
Маринка замолчала. Тёща Маринки, которая успела наполовину вылезти из машины, замерла в неловкой позе.
Лёша смотрел на тётку.
— Тётя Тома, вы чего? Мы ж свои.
— Лёша, — сказала Тамара Викентьевна, — лобзик где?
— Какой лобзик?
— Электрический. Колин. Который ты взял в июле прошлого года.
Лёша потёр затылок.
— Да он у меня дома, я забыл просто...
— Год прошёл.
— Ну, закрутился...
— Клубнику, которую Зина выдернула, — её Коля весной сажал. Два часа на коленях. Я видела фотографии.
Лёша переступил с ноги на ногу.
— Откуда тётя Зина знала, что это...
— Таблички стояли, — сказала Тамара Викентьевна. — Синие. Пластиковые.
— Я не видел никаких табличек!
— Лёша. — Голос у неё стал тише, и это почему-то было хуже крика. — Ты взял чужой инструмент и не вернул год. Ваши с Зиной уничтожили чужую работу на чужом участке. Я понимаю, что вы считали его общим. Но это не так. Это Колин участок. И так было всегда — мы просто делали вид, что иначе.
Маринка опустила контейнер с салатом на капот машины.
— Ничего себе, — сказала она негромко.
— Тётя Тома, — начал Лёша, — вы что, его сторону принимаете?
— Я не принимаю сторону. Я говорю, как есть.
— Он вас тоже не пустит! Он всем замки сменил!
— Он мне объяснил, почему. Я не согласна с тем, как он это сделал — без разговора, молча. Но с тем, что он сделал — согласна.
Лёша смотрел на тётку так, словно видел её впервые.
— Значит, нас — на улицу?
Николай, который всё это время молчал, сделал шаг вперёд.
— Лёша, я не выгоняю тебя на улицу. Я прошу об одном: приезжайте, когда договорились. Звоните, когда собираетесь. Не берите инструмент без спроса. Не переделывайте то, что я сделал. Это всё.
— Да это унизительно!
— Это нормально. Так ведут себя в гостях.
— В гостях?! — Лёша дёрнул щекой. — Я в гостях на родной даче?!
— Лёша, она не родная. Твоей она никогда не была.
Звук получился короткий и резкий, как щелчок. Маринка тихо присвистнула. Тёща Маринки окончательно втянулась обратно в машину.
Лёша стоял, и лицо у него медленно меняло цвет — сначала красный, потом вдруг белый, почти серый. И в этой белизне что-то проступило такое, что Тамара Викентьевна вдруг отвела взгляд.
— Дядя Витя меня сюда с трёх лет возил, — сказал он наконец. Тихо, совсем не похоже на себя. — Я здесь огурцы первый раз в жизни попробовал. Прямо с куста. Он сам показал, как рвать.
Никто не ответил.
— Ладно, — сказал Лёша. — Понял.
Он повернулся к машине. Бросил через плечо:
— Маринка, садись. Едем.
— Лёш...
— Едем, я сказал.
Тёща Маринки засуетилась, дети нехотя слезли с яблони. Захлопали дверцы. Машина развернулась и уехала — медленно, как будто нехотя.
Стало тихо. На дорожке остался контейнер с салатом — Маринка забыла на капоте, он соскользнул в последний момент. Крышка не слетела.
Тамара Викентьевна смотрела на него долго.
— Надо убрать, — сказала она наконец.
— Да, — согласился Николай.
— Холодно, испортится.
— Занесём в холодильник.
Она нагнулась, подняла контейнер. Подержала в руках.
— Огурцы, говоришь, помнит, — произнесла она себе под нос.
— Мам.
— Молчу, молчу.
Зина уехала сразу после Лёши — демонстративно, с тележкой, не попрощавшись. Хлопнула калиткой так, что кот с соседнего участка сорвался с забора и исчез в кустах.
Тамара Викентьевна осталась.
Они сидели на кухне вдвоём. На столе стоял маринкин контейнер, две чашки и тарелка с печеньем, которое Николай нашёл в буфете. Печенье было старое, чуть отсыревшее, но оба молчали об этом.
— Я не знала про лобзик, — сказала Тамара Викентьевна.
— Я понимаю.
— И про клубнику не знала. Зина не говорила.
— Она, наверное, и не думала, что есть что говорить.
Мать посмотрела на него.
— Ты давно так думаешь? Что мы — лишние?
— Я так не думаю. Я думаю, что есть разница между — своё и общее. Вы всегда считали это общим. Я молчал. Это моя вина тоже.
Тамара Викентьевна взяла печенье, откусила, поморщилась.
— Старое.
— С прошлого года, наверное.
— Выброси.
— Потом.
Она отложила печенье на край блюдца. За окном ветер качал голую яблоню, и тень от ветвей ползла по белому подоконнику, по кактусу Фёдору, по краю стола.
— Когда папа умер, — сказала она медленно, — я думала, что дача — это то, что нас держит вместе. Что все сюда будут ездить, как раньше. Лёша, Зина, ты. Что ничего не изменится.
— Всё изменилось.
— Да. — Она помолчала. — Он сюда последний раз приехал в мае, за три месяца до... Сидел вот так же, на этом табурете. Чай пил. Говорил, что яблоня в этом году плохо цветёт.
Николай смотрел на мать.
— А она плохо цвела?
— Не помню. — Тамара Викентьевна провела пальцем по краю чашки. — Я тогда не смотрела на яблоню. Я на него смотрела.
Помолчали.
— Мам, — сказал Николай, — ты приезжай. Когда хочешь, без звонка, если хочется. Для тебя замка нет.
Она подняла взгляд.
— А ключ?
Он встал, выдвинул ящик стола, достал ключ на простом железном кольце. Положил перед ней.
Тамара Викентьевна смотрела на него, не брала.
— А Зина?
— Зина пусть звонит.
— Она обидится.
— Я знаю.
— Лёша — тем более.
— Тоже знаю. — Он сел обратно. — Но лобзик пусть вернёт.
Тамара Викентьевна неожиданно засмеялась — коротко, почти против воли. Покачала головой.
— Лобзик, — повторила она. — Господи, Коля.
— Хороший лобзик был. Bosch.
— Ты скряга.
— Я экономный.
Она взяла ключ. Сжала в ладони.
За окном яблоня качнулась, и одно последнее яблоко — маленькое, тёмно-красное, про которое все забыли — сорвалось и упало в траву с тихим глухим звуком.
Тамара Викентьевна посмотрела в окно.
— В следующем году цвести будет хорошо, — сказала она. — Если год тяжёлый — на следующий всегда хорошо.
— Это ты про яблоню?
Она убрала ключ в карман и взяла чашку.
— Про яблоню, — сказала она. — Про что же ещё.