Странная девочка
Настасья Ермолина родилась в тот год, когда в Виноградовке случился мор у коров. Совпадение, конечно. Но бабки у колодца шептались, что неспроста.
Мать её, Галина, работала почтальонкой и носила по селу газеты в брезентовой сумке, потёртой до белых проплешин. Отца Настасья не знала. Галина на вопросы о нём поджимала губы и переводила разговор на погоду.
В школе Настасья сидела за последней партой у окна. Тихая, с тонкими запястьями и привычкой накручивать на палец прядь русых волос. Учителя её не замечали. Одноклассники тоже. Она была из тех детей, которых вспоминают только при перекличке.
Но было кое-что. Мелочь, на которую поначалу никто не обращал внимания.
Когда Настасье исполнилось двенадцать, она сказала матери за ужином:
– Мам, у тёти Зои крыша потечёт.
Галина отмахнулась. А через два дня Зоя Кравченко прибежала к ним мокрая по пояс, причитая, что шифер треснул аккурат над спальней и вода хлещет на кровать.
Галина тогда посмотрела на дочь долгим, незнакомым взглядом. Ничего не сказала. Только перекрестилась и убрала со стола.
Слова, которые сбываются
К шестнадцати годам таких случаев накопилось с десяток.
Настасья говорила:
– У Петровых собака убежит.
Через неделю овчарка Рекс сорвала цепь и унеслась в лес. Настасья роняла за обедом:
– Скоро дождь, сильный.
И ливень обрушивался на село, хотя по радио обещали ясную погоду до конца недели.
Она сама не понимала, откуда это бралось. Не видела картинок, не слышала голосов. Просто знала. Как знаешь, что вода мокрая, а огонь горячий. Знание приходило готовым, уже оформленным в слова, и она произносила их раньше, чем успевала подумать, стоит ли.
Галина пыталась с ней поговорить. Один раз, зимним вечером, когда за окном выла метель и фонарь на столбе раскачивался так, что тени в комнате ходили ходуном.
– Настёна, ты это... брось. Не говори людям такое.
– Какое?
– Ну, про крышу, про собаку. Про дождь этот.
Настасья подняла глаза от учебника по биологии.
– Я не специально, мам.
И Галина поверила. Потому что дочь действительно не старалась. Это выходило из неё само, как дыхание.
А село тем временем начало присматриваться.
Разговоры у магазина
Виноградовка была селом небольшим, дворов на сто двадцать. Магазин один, церковь одна, школа одна. Новости расходились быстрее, чем молоко скисало в жару.
Первой заговорила вслух Раиса Тимофеевна, председатель местного совета ветеранов. Женщина грузная, с голосом, который слышно было через три забора.
– Ермолинская-то, слыхали? Опять напророчила. У Кольки Сёмина трактор сломался, а она ещё позавчера Гальке сказала: «Колькин трактор встанет».
У прилавка замолчали. Продавщица Люба перестала отрезать сыр и уставилась на Раису.
– Ну, может, совпадение, – неуверенно сказала Люба.
– Одно совпадение, два совпадения. А десять?
Раиса подхватила пакет с крупой и вышла, хлопнув дверью так, что звякнул колокольчик.
И пошло.
Настасью стали обходить на улице. Не демонстративно, нет. Просто, завидев её, люди переходили на другую сторону дороги или вдруг вспоминали, что забыли выключить плиту. Дети перестали звать её играть. А Верка Мальцева, с которой Настасья дружила с первого класса, однажды не открыла ей калитку.
Настасья стояла у забора Мальцевых и слышала, как за дверью Веркина мать шипит:
– Не пущу! Нечего ей тут делать. Ещё сглазит.
Верка вышла на крыльцо. Посмотрела виновато, развела руками.
– Извини, Насть. Мама...
– Я поняла.
Настасья развернулась и пошла домой. Спина прямая, шаг ровный. А внутри, где-то между рёбрами, нарастала глухая, тяжёлая боль, от которой хотелось лечь на землю и не вставать.
Бабка Евдокия
В крайнем доме у оврага жила Евдокия Захаровна. Ей было за восемьдесят, и про неё в селе говорили разное. Одни утверждали, что она лечит травами. Другие крутили пальцем у виска. Третьи просто обходили её дом стороной, как обходят старое дерево, в которое когда-то ударила молния.
Евдокия пришла к Ермолиным сама. Без приглашения, июльским вечером, когда воздух пах нагретой пылью и переспелой вишней.
Галина открыла дверь и отступила на шаг.
– Евдокия Захаровна? Вы... к нам?
– К вам, к вам. Чайку поставь, Галя.
Она прошла в кухню, тяжело опустилась на табурет и положила на стол морщинистые руки с узловатыми пальцами. Ногти коротко стриженные, чистые.
– Дочку позови.
Настасья вышла из комнаты. Села напротив. Евдокия смотрела на неё долго, не моргая, как смотрят на далёкий огонёк в поле.
– Давно у тебя это? – спросила без предисловий.
– Что «это»?
– Не юли. Знаешь, о чём я.
Настасья помолчала. Потом кивнула.
– С двенадцати лет. Может, раньше. Просто раньше не замечала.
Евдокия хмыкнула и повернулась к Галине, которая стояла у плиты, прижав к груди полотенце.
– Галя, у тебя мать такая же была.
Галина побелела.
– Что вы несёте, Евдокия Захаровна...
– Не несу, а говорю. Твоя мать, Нюра, тоже знала вперёд. Только молчала. Всю жизнь промолчала, и это её сожрало изнутри. Помнишь, от чего она померла?
Галина не ответила. Но полотенце в её руках скомкалось в тугой ком.
– От язвы, – тихо сказала Настасья.
– Вот именно, – Евдокия стукнула ладонью по столу. – От язвы. Потому что всё держала в себе. А это нельзя держать. Оно выход ищет. Через слова, через тело. Через болезнь, если не давать.
Чайник засвистел. Галина сняла его с конфорки и разлила кипяток по чашкам. Руки у неё не дрожали, но движения были слишком аккуратными, слишком выверенными, как у человека, который боится расплескать не чай, а себя.
Испытание
После визита Евдокии Настасья стала приходить к ней по вечерам. Не каждый день, но часто.
Они пили чай с чабрецом. Евдокия рассказывала про травы: какая от чего помогает, когда собирать, как сушить. Настасья слушала, запоминала. Но главное было не в травах.
– Ты не колдунья, – сказала Евдокия однажды, перебирая сухую мяту. – И не ведьма. Забудь эти слова. Ты чувствуешь. Как барометр чувствует давление. Как кошка чувствует землетрясение. Только сильнее.
– А почему именно я?
– А почему у одних голос есть, а у других нет? Почему кто-то рисует, а кто-то коров доит? Досталось тебе. Живи с этим.
Легко сказать.
В августе случилось то, чего Настасья боялась больше всего.
Она сидела на лавочке у клуба и ждала автобус до райцентра. Рядом присела Нина Фёдоровна Гусева, учительница начальных классов. Женщина добрая, с круглым лицом и привычкой смеяться громко, запрокидывая голову.
– Настенька, в город едешь? За тетрадками?
– Ага.
И тут накатило. Не мысль, не картинка. Ощущение. Как будто кто-то надавил на грудь тяжёлой ладонью.
Настасья повернулась к Нине Фёдоровне и сказала:
– Вам надо к врачу. Срочно.
Нина Фёдоровна перестала улыбаться.
– Что?
– К врачу. В грудной клетке. Слева.
Нина Фёдоровна поднялась с лавки медленно, как поднимаются те, кого ударили.
– Ты... что ты такое говоришь?
– Я не знаю. Но, пожалуйста, сходите.
Нина Фёдоровна ушла, ни слова не сказав. Автобус подъехал, Настасья села в него и всю дорогу до райцентра смотрела в окно, не видя ни полей, ни столбов, ни встречных машин.
Через три недели Нина Фёдоровна легла на обследование в областную больницу. Нашли опухоль. Маленькую, раннюю. Операбельную.
Она выжила.
Но в село вернулась другой. Настасью при встрече обнимала крепко, молча, и каждый раз совала ей банку варенья или пакет с яблоками. А другие стали смотреть ещё настороженнее.
Порча
К осени в селе начали происходить мелкие неприятности. У Кравченко сдохли куры. У Мальцевых залило подвал. У председателя Раисы Тимофеевны разбилось зеркало в прихожей, старое, ещё бабкино.
И кто-то, Настасья так и не узнала кто, пустил слух: Ермолинская порчу наводит.
Она узнала об этом от матери. Галина пришла с работы серая, с поджатыми губами, и молча положила на стол брезентовую сумку.
– Мам, что случилось?
– Мне сегодня Раиса в лицо сказала, что ты ведьма. При всех. У магазина.
Настасья села.
– И что ты ответила?
– А что тут ответишь? Людям не объяснишь. Они верят в то, во что хотят верить.
В ту ночь Настасья не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок, где от фонаря на столбе расплывалось жёлтое пятно. За стеной ровно дышала мать.
Вот, значит, как. Помогла Нине Фёдоровне. Предупредила про крышу, про собаку, про трактор. Никому не навредила. Ни разу. А она, оказывается, ведьма. Порча. Зло.
На подоконнике стоял стакан с водой. Настасья протянула руку, и вода в стакане пошла мелкой рябью. Нет. Ей показалось. Ветер из форточки.
Она отвернулась к стене и заставила себя закрыть глаза.
Выбор
К Евдокии она пришла на следующий день. Та сидела на крыльце, перебирала фасоль и бросала бракованные горошины курице, которая топталась рядом.
– Слышала уже, – сказала Евдокия, не поднимая головы. – Садись.
Настасья села на ступеньку.
– Я хочу, чтобы это прекратилось.
– Что именно? Дар или сплетни?
– Всё.
Евдокия перестала перебирать фасоль. Посмотрела на Настасью поверх очков, съехавших на кончик носа.
– Дар не прекратится. Это не кран, который можно закрыть. Можно научиться молчать. Твоя бабка так и сделала.
– И померла от язвы.
– И померла от язвы, – повторила Евдокия спокойно. – А можно уехать. Там, где тебя не знают, проще. Город большой, людей много, все заняты собой. Никто не заметит.
– А если замечу что-то? Про кого-то?
– Решишь по месту. Можно сказать. Можно промолчать. Но это будет твой выбор, а не чужой страх.
Курица клюнула фасолину и разочарованно отошла.
– Мне семнадцать, Евдокия Захаровна. Куда я поеду?
– Через год будет восемнадцать. Поступишь куда-нибудь. На медика, например. С твоим чутьём из тебя врач выйдет, каких поискать.
Настасья усмехнулась. Впервые за месяц.
– Врач-колдунья из Виноградовки.
– А хоть бы и так, – Евдокия вернулась к фасоли. – Людям всё равно, как тебя зовут. Им важно, чтобы помогли.
Последний вечер
Настасья уехала из Виноградовки через год и два месяца после того разговора. В конце августа, когда яблони гнулись от плодов и по вечерам тянуло дымом от сжигаемой ботвы.
Она поступила в медицинский колледж в областном центре. Не на врача, на фельдшера. Но для начала хватало.
Вечером перед отъездом Галина достала из шкафа старую жестяную коробку. Внутри лежали документы, две чёрно-белые фотографии и маленький крестик на шёлковой нитке.
– Это бабушкин, – сказала Галина. – Нюрин. Она велела тебе передать.
– Она померла, когда мне было три года. Откуда она знала?
– Оттуда же, откуда ты знаешь про чужие крыши и чужие болезни.
Настасья взяла крестик в ладонь. Металл был тёплый, будто его только что сняли с чьей-то шеи.
– Мам...
– Что?
– Ты не обижаешься, что я уезжаю?
Галина села рядом на кровать. Положила руку дочери на колено.
– Обижаюсь. Но понимаю. Здесь тебе не дадут жить. А ты должна жить, Настёна. Полной жизнью, а не через забор от людей.
Они просидели так до темноты. Молча, рядом. За окном стрекотали сверчки, и где-то далеко, на другом конце села, лаяла собака.
Утром Настасья вышла на дорогу с чемоданом и рюкзаком. Автобус до города отходил в семь.
У калитки стояла Евдокия. В руках она держала бумажный пакет.
– Тут чабрец, мята и зверобой. На первое время хватит.
– Спасибо.
– И вот ещё что, – Евдокия придержала её за локоть. – Не бойся того, что у тебя есть. Бойся того, что будет, если это зароешь.
Настасья кивнула. Обняла старуху. Та пахла сухими травами и печным дымом.
Автобус подъехал. Настасья поднялась по ступенькам, нашла место у окна. Мимо поплыли заборы, палисадники, знакомые крыши. Промелькнул магазин, школа, церковь с облупившимся куполом.
У последнего дома, у Кравченко, на заборе сидел рыжий кот и щурился на солнце. Настасья улыбнулась ему через стекло.
Виноградовка кончилась. Началось поле. Подсолнухи уже склонили тяжёлые головы к земле, и от этого поле казалось задумчивым, будто о чём-то вспоминало.
Настасья прижала к груди бумажный пакет с травами. Крестик на шёлковой нитке лежал в кармане куртки, у самого сердца.
Она не оборачивалась.
Конец