Полина проснулась в пять сорок, за двадцать минут до будильника. Тело помнило расписание лучше, чем голова. Воскресенье означало одно: через семь часов квартира наполнится людьми, запахами, голосами. А пока здесь только тишина, холодный кафель под босыми ступнями и список на холодильнике, который к вечеру этого дня сменится другим.
Лампочка на кухне мигнула дважды, прежде чем загореться ровно. Менять пора. Добавить в список. Список висел под магнитом в форме жёлтого домика: лук, морковь, сливки, куриные бёдра, укроп, три пачки масла, потому что Галина, старшая сестра Дмитрия, не признавала маргарин в тесте и каждый раз уточняла по телефону: «Ты ведь на масле печёшь?»
На спинке стула лежал передник с вышитым подсолнухом. Бабушка подарила его на свадьбу. Прижала к Полининым рукам сухими пальцами, провела по ткани и сказала: «Носи. Он всё помнит». Полине было тогда двадцать девять, она была влюблена и не вслушивалась. Сейчас, больше трёх лет и полторы сотни воскресных обедов спустя, бабушкины слова начинали обретать вес. Тяжёлый, физически ощутимый, как мешок картошки на пятый этаж без лифта.
Она завязала тесёмки, достала курицу из холодильника и поставила чайник. Газ вспыхнул голубым. Тишина за стенкой означала, что Дмитрий спит. Он всегда спал до девяти по воскресеньям. «Ну ты же справляешься, Поль. У тебя талант». Талант. Полина срезала плёнку с куриного бедра и думала о том, что талант предполагает выбор. А когда просто не можешь отказаться, это уже не талант. Это привычка, возведённая в обязанность.
Телефон на столешнице завибрировал. Сообщение от свекрови: «Полиночка, ты не забудешь мои таблетки забрать? В аптеке на Широкой. Рецепт я пересылала». Полина вытерла руки о передник и набрала одно слово: «Заберу». Потом достала из ящика ежедневник в твёрдой зелёной обложке, тот самый, где уже восемь месяцев записывала, какие лекарства свекровь принимает утром, какие вечером и когда заканчивается очередная пачка.
Зинаиде Павловне шестьдесят три. Давление скачет, колени ноют, кардиолог выписал четыре препарата, а она путает их с упорством человека, который всю жизнь решал проблемы фразой «само пройдёт». Живёт одна на четвёртом этаже, в двухкомнатной квартире с высокими потолками, сквозняками и тяжёлыми шторами, от которых пахнет старым домом и чем-то неуловимо горьковатым. Полина приходит дважды в неделю: вторник и пятница. Моет полы, протирает пыль, раз в месяц стирает шторы. Стоит на коленях у ванны с щёткой, пока пальцы не онемеют, а спина не начнёт гудеть.
Зинаида Павловна описывает всё это одним глаголом. «Полина забежала», говорит она подруге по телефону. Забежала. Будто невестка влетала на секунду, как воробей в форточку, а не проводила в квартире по два с половиной часа.
За окном серело. Начало октября, шесть утра. Город ещё не проснулся. Только внизу хлопнула подъездная дверь, и звук поднялся по лестничной клетке гулко, как по пустому колодцу. Полина прижала тыльную сторону ладони к глазам. Не от слёз. От лука.
В семь тридцать позвонила Галина. Голос бодрый, с утренней хрипотцой, которую она маскировала громкостью.
– Полин, привет! Слушай, я с Артёмом приду. Ну, я рассказывала, мы встречаемся. Он свинину не ест, учти.
– Курица будет.
– Класс! И сделай тот салат, с гранатом? Артём точно оценит.
Полина посмотрела на стол. Граната в списке не было.
– Хорошо.
– И мама спрашивала, будет ли пирог.
«Мама спрашивала» в устах Галины звучало не вопросом, а заказом. Нежным, обёрнутым в улыбку. Но заказом.
– Будет, – ответила Полина и положила трубку.
Открыла шкафчик. Муки на полпирога. Значит, магазин. Значит, до одиннадцати. Значит, ещё одно дело в расписании, которое и без того напоминало конвейерную ленту маленькой кулинарной фабрики.
В половине девятого из спальни появился Дмитрий. Широкоплечий, в растянутой домашней футболке с надписью, давно потерявшей читаемость. Потёр переносицу, зевнул, налил себе кофе из турки, которую Полина сварила два часа назад. Кофе успел остыть, но он не заметил.
– Пахнет классно. Рано встала?
– Как всегда.
– А, ну да.
Он сел за стол, листая новости в телефоне. Бульон на плите булькал, Полина раскатывала тесто, и скалка стучала по столу мерно, как метроном. Дмитрий не поднимал головы.
– Поль, я подумал. Давай Серёгу с Лизой позовём? Давно не заходили.
– У нас десять стульев.
– Притащу табуретку из кладовки. Серёга не обидится.
Скалка остановилась. Полина хотела объяснить, что дело не в стуле. Что дело в двух лишних порциях супа, салата, пирога. В дополнительных граммах, минутах, усилиях, которые складываются в часы. Но Дмитрий уже набирал номер двоюродного брата.
– Серёг, привет! К нам сегодня? В час. Отлично!
Он положил трубку и улыбнулся.
– Двенадцать человек. Будет весело.
Полина дописала в список на холодильнике: «мука, гранат, лук». Ручка чуть дрожала в пальцах, но она списала это на утренний холод.
В магазин Полина пошла в девять. Утренний воздух был влажным, с привкусом железа и прелой листвы. Аптека на Широкой уже открылась, и Полина зашла первой. Рецепт свекрови хранился в телефоне: скриншот трёхнедельной давности. Дозировку она знала наизусть, как знала расписание приёма, остаток таблеток в каждой пачке и дату ближайшей поездки в аптеку.
Фармацевт долго искала нужную упаковку. Полина стояла у стойки, глядя сквозь витрину на мокрый асфальт, на женщину с коляской, на обычное осеннее утро. Восемь месяцев назад Зинаида Павловна попала в кардиологию с кризом. Выписку получила длиной в две ладони. Дмитрий тогда сказал: «Мам, пей таблетки вовремя». И больше к теме не вернулся.
А Полина возвращалась каждый день. Звонок в девять утра: «Зинаида Павловна, утренние приняли?» Звонок в девять вечера: «Вечерние?» Запись в ежедневнике. Подсчёт остатков. Поездка в аптеку. И за все эти месяцы ни один человек из семьи Волковых не поинтересовался, кто следит за тем, чтобы их мать не путала лекарства.
Из супермаркета Полина вышла с двумя тяжёлыми пакетами. Ручки впились в ладони. К третьему этажу пальцы побелели. Она поставила пакеты у двери квартиры, прислонилась спиной к стене и стояла так, закрыв глаза, чувствуя шершавую прохладную краску сквозь ткань куртки.
Снизу крикнула соседка Тамара Ильинична:
– Полиночка, опять на целый полк?
– Нет, просто семья.
– Ну да, семья у Волковых большая! Повезло тебе!
Дверь внизу хлопнула. Полина подняла пакеты и пошла дальше. Повезло. Четырнадцать килограммов продуктов на пятый этаж без лифта. Везение.
В квартире она выгрузила продукты на стол и услышала голос Дмитрия с балкона. Балконная дверь была приоткрыта, и слова Галины из телефонного динамика влетали на кухню, как незваные гости.
– Не, ну Полина же сама всё это любит! Она сама предлагает. Мы что, заставляем её?
И Дмитрий ответил:
– Конечно, нет. Она просто такая.
Три слова. «Она просто такая». Полина стояла с пачкой муки в руках и молча считала. Больше трёх лет. Полторы сотни воскресных обедов. Восемь месяцев ежедневных звонков. Две уборки в неделю в чужой квартире. И всё это вмещалось в три слова, произнесённые с интонацией прогноза погоды.
Она поставила муку на стол. Медленно развязала тесёмки передника. Сложила ткань с подсолнухом аккуратно, как складывают вещь, которую убирают надолго. Положила на стул. Потом выдвинула кухонный ящик, достала чистый лист формата А4 и шариковую ручку.
И начала писать. Не останавливаясь. Не зачёркивая. Семь минут.
Лист она прикрепила к холодильнику под тот же магнит-домик, сняв старый список покупок. Почерк ровный. Без восклицательных знаков. Без нажима.
«Прайс-лист на услуги, которые Полина оказывает семье Волковых еженедельно.
1. Воскресный обед (закупка, готовка, сервировка, мытьё посуды, уборка кухни), 6–8 часов: 5 000 руб.
2. Уборка квартиры З.П. Волковой, 2 раза в неделю (полы, пыль, стирка, окна): 3 000 руб./нед.
3. Контроль приёма лекарств З.П. Волковой (ежедневные звонки, аптека, учёт остатков): 800 руб./день.
4. Стирка и глажка рубашек Д.С. Волкова: 200 руб./шт.
5. Блюда по индивидуальному заказу Г.С. Волковой: 1 500 руб./блюдо.
6. Доставка продуктов (2 пакета, ~14 кг, пешком, 5-й этаж): 800 руб.
Итого за октябрь (предварительно): 48 600 руб.»
Ничего не зачеркнула. Перечитала. Вернулась к плите, потому что двенадцать человек приедут в час и курица не замаринуется от одного прайс-листа.
Галина пришла первой, в двенадцать тридцать, с Артёмом. Артём оказался высоким, молчаливым. Пожал Полине руку, сел в угол дивана и достал телефон. Галина прошла на кухню за водой и взглядом упёрлась в холодильник.
– Это что?
Полина мешала соус, не оборачиваясь.
– Прочитай.
Галина читала быстро, по диагонали, как привыкла схватывать суть. На пятой строке каблуки её щёлкнули по линолеуму, будто она отступила на шаг.
– Ты серьёзно?
– Да.
– Полин, ну это же... зачем?
– Потому что словами не получалось. Решила попробовать цифрами.
Губы Галины сжались. Ногти, ярко-красные, безупречные, забарабанили по стакану. Она развернулась и вышла звонить Дмитрию.
Он появился через минуту. Прочитал лист. Скула дёрнулась. Молча взял Полину за локоть и увёл в спальню.
– Зачем ты это повесила?
– Потому что это правда.
– Какая правда? Что мы тебе должны деньги?
– Вы должны мне не деньги. Вы должны мне хотя бы один вопрос за всё это время: «Тебе помочь?»
Он потёр переносицу. Привычный жест, выученный Полиной наизусть: не знаю, что ответить, тру переносицу и отворачиваюсь. Он отвернулся к окну.
– Мама придёт через полчаса. Сними.
– Нет.
– Полина...
– Нет, Дима.
Он вышел. Дверь закрылась мягко, но стакан на полке в ванной всё равно звякнул.
Гости приходили один за другим. Серёга, широкий и шумный, с женой Лизой, которая принесла магазинный торт в картонной коробке. Дядя Гена с яблоками, завёрнутыми в газету. Тётя Рая, молчаливая, в тёмном платке, кивнувшая Полине от двери и прошедшая в комнату.
Кто-то заглядывал на кухню, видел листок, хмыкал, уходил. Из зала просачивались обрывки: «перегнула», «устала, наверное», «а чего, неправда, что ли?». Последнее сказал Серёга, и после этого повисла пауза.
Зинаида Павловна пришла ровно в час. Не минутой раньше, не минутой позже. Невысокая, ростом едва за сто шестьдесят, с той особой прямой спиной, которая бывает у женщин, всю жизнь несущих больше, чем могут. Седая прядь надо лбом, не крашенная из принципа. Шерстяная кофта с большими перламутровыми пуговицами, которую она носила в любую погоду, будто это была не одежда, а часть тела.
Она вошла на кухню. Коротко кивнула Полине. И сразу увидела лист. Белый прямоугольник под жёлтым магнитом-домиком. Подошла. Сощурилась: очки лежали в сумке, а сумку она ещё не сняла с плеча.
Первая строка. Губы свекрови чуть шевельнулись, проговаривая слоги беззвучно. «Воскресный обед... закупка, готовка, сервировка...»
Вторая строка. «Уборка квартиры З.П. Волковой, два раза в неделю».
Зинаида Павловна перестала шевелить губами. Рука, державшая ремень сумки, опустилась. Она аккуратно, двумя пальцами, вернула лист под магнит, точно так, как он висел. И вышла из кухни.
Ни слова.
В коридоре присела на банкетку у вешалки. Руки легли на колени ладонями вниз, суховатые, с выступающими венами, с обручальным кольцом, которое давно пора было расширить, но она не хотела. Пальцы мелко подрагивали. Она смотрела на стену напротив, где в рамке висела свадебная фотография: Дмитрий и Полина, оба смеются. Так давно, что кажется, будто это были другие люди.
Просидела две минуты. Потом встала и пошла к гостям.
За столом было непривычно тихо. Не как обычно, когда Серёга перекрикивает телевизор, Галина рассказывает про подруг, а дядя Гена хрустит яблоками. Сегодня все говорили вполголоса, будто в квартире кто-то спал и его боялись разбудить.
Полина сидела с краю. Ковыряла вилкой салат, который приготовила сама, и почти не ела. Дмитрий сидел напротив, нарочито бодро подкладывая гостям курицу: «Ещё кусочек? Давай-давай!» Артём ел аккуратно, не поднимая глаз, как человек, попавший на чужой праздник и не уверенный, что его сюда звали.
А Зинаида Павловна молчала. Сидела во главе стола и водила вилкой по картофельному пюре, рисуя борозды. Ни разу не подняла глаз. Только время от времени поворачивала голову в сторону кухни, словно лист на холодильнике мог быть виден сквозь стену.
– Мам, подложить? – Дмитрий наклонился к ней.
– Нет. Спасибо.
Она умела вместить в два слова столько, что воздух за столом менял плотность. Серёга на полуслове прервал историю про ремонт. Лиза кашлянула. Галина уткнулась в телефон.
– Вкусно, Полин, – вдруг сказал Серёга. Сказал громко, будто что-то этим решал. – Правда вкусно. Каждый раз вкусно.
Лиза толкнула его локтем, но он не остановился.
– Я чего хотел сказать. Ты ведь каждое воскресенье это делаешь, да? Каждое?
– Серёж, – Лиза потянула его за рукав.
– Ну а что? Я просто спрашиваю. Мне интересно. Каждое?
– Да, – ответила Полина.
Серёга замолчал. Потом кивнул и уткнулся в тарелку. Но тишина после его слов была уже другой. Не натянутой, а думающей.
Обед длился час. Потом гости начали собираться. Галина чмокнула Полину в щёку и шепнула: «Созвонимся, ладно?» Дядя Гена пожал руки и ушёл, не сказав ни слова, но в дверях обернулся и постоял секунду, глядя на Полину с выражением, которое она не смогла прочитать. Серёга мялся в прихожей, мял шапку.
– Полин. В следующий раз давайте у нас. Лиза приготовит.
Лиза за его спиной округлила глаза, но быстро кивнула.
– Спасибо, Серёж.
Дверь закрылась. Тишина наполнила квартиру медленно, от краёв к середине, как вода наполняет пустую ванну. На кухне тикали часы. Из крана в ванной капало.
Дмитрий закатал рукава и встал к раковине. За всё время совместной жизни Полина видела его у этой раковины только когда он мыл кружку из-под кофе.
– Давай я, – сказал он.
Полина села за стол. Молча.
Он мыл тарелки неумело: не ополаскивал обратную сторону, слишком сильно тёр губкой стекло, от чего оно скрипело. Раньше она бы встала и перемыла. Сейчас осталась сидеть, положив руки на стол, и смотрела в окно. Октябрьское небо было плотным, серым, без единого просвета. На соседнем балконе болталась забытая прищепка.
– Я не думал, что тебе тяжело, – сказал он, не оборачиваясь.
– Я знаю.
– Ты могла сказать.
– Я говорила. В марте попросила тебя хотя бы раз приехать к маме вместо меня. Ты ответил, что у тебя совещание.
Вода лилась. Тарелки звенели.
– В мае попросила Галину помочь с продуктами. Она сказала, что у неё маникюр.
– Ну, маникюр...
– Дима. Я не прошу жалости. Я прошу, чтобы мою работу хотя бы называли работой. А не «она просто такая».
Он выключил воду. Повернулся. Лицо у него было лицом человека, чья привычная картина мира вдруг дала трещину.
– Я буду помогать, – сказал тихо. – Правда буду.
– Хорошо.
– И маме скажу...
– Не надо ничего говорить маме.
Но было поздно. Зинаида Павловна уже стояла в дверном проёме. Кофта с перламутровыми пуговицами. Прямая спина. Руки сцеплены у живота.
– Дима, выйди.
– Мам, я тут...
– Вижу. Выйди. Мне с Полиной поговорить нужно.
Дмитрий посмотрел на жену. Полина молчала. Он положил губку на край раковины, вытер руки о полотенце и вышел. Дверь на кухню осталась приоткрытой. Зинаида Павловна закрыла её. Плотно.
Она села напротив Полины. Между ними стол с остатками обеда: корзинка с хлебом, забытая солонка, подсохшее пятно от соуса на клеёнке. Часы на стене тикали мерно, как чужое спокойное дыхание.
– Ну, так-то, – начала Зинаида Павловна.
Она всегда начинала так. «Ну, так-то» могло значить что угодно: одобрение, осуждение, начало тяжёлого разговора. За всё время их знакомства Полина так и не научилась различать.
– Я прочитала первую строчку. И вторую. Дальше не стала.
Полина кивнула.
– Не потому что обиделась.
– А почему?
Зинаида Павловна помолчала. Палец её машинально прошёлся по пятну на клеёнке, как будто пытался стереть то, что уже въелось.
– У меня была свекровь. Нина Ефимовна. Ты о ней почти ничего не знаешь, я не рассказываю. Она не была злая. Просто считала, что молодая жена должна. Должна, и точка.
Полина слушала. Запах остывшего бульона висел в воздухе. Часы тикали.
– Мне было двадцать четыре, когда я впервые вошла в её квартиру. Серёжа, мой муж, стоял рядом. Пахло от него одеколоном, который я терпеть не могла, но молчала. Нина Ефимовна открыла дверь, посмотрела на меня и сказала: «Ну, проходи. Посуда в раковине». Не «здравствуй». Не «присаживайся, чаю попьём». Посуда в раковине.
Тишина.
– И я пошла мыть. Потому что так было принято. Потому что Серёжа смотрел на меня с таким лицом... ты знаешь это лицо. Дима унаследовал. «Ну давай, не подведи».
Полина знала. Узнала с первого описания.
– Четырнадцать лет я к ней ездила, Полина. Каждое воскресенье. Два автобуса, пересадка у вокзала. Полы, стирка, готовка. А когда Нина Ефимовна слегла, добавились лекарства. Серёжа помогал, когда вспоминал. Вспоминал через раз.
Зинаида Павловна выпрямилась. Перламутровые пуговицы блеснули в свете кухонной лампы.
– Один раз, зимой, я поскользнулась на лестнице в её подъезде. Подвернула ногу. Сильно. Село прямо на ступеньку. Бетон холодный, темнота, и где-то в подъезде капает вода из крана. Этот звук мне до сих пор иногда снится. Посидела минут пять. Потом встала и поднялась на четвёртый этаж, потому что наверху Нина Ефимовна ждала с немытыми окнами.
Она замолчала. Руки на столе мелко подрагивали, и Полина видела это, но не произносила ни слова.
– Никто не знал про ту лестницу. Никто не спросил, тяжело мне или нет. Все говорили одно: «Зина забежала. Зина прибралась. Ей не трудно. Она такая».
«Она такая». Полина поняла, что свекровь, возможно, и не слышала разговор на балконе. Ей не нужно было слышать. Она знала эти слова наизусть. Ей самой их говорили всю жизнь.
– Я прочитала вторую строку, – повторила Зинаида Павловна, и голос её стал тише. – Про уборку моей квартиры. Два раза в неделю. И знаешь, что я поняла?
Полина ждала.
– Я поняла, что стала Ниной Ефимовной. Та же квартира на четвёртом этаже без лифта. Те же чужие руки на моих полах. И я каждый раз говорю подруге: «Полина забежала». Как будто это ничего не стоит.
Она посмотрела Полине в глаза. Прямо. Без уклонения.
– Я не обижена на тебя. Я обижена на себя. Потому что в двадцать четыре года, сидя на той ступеньке с больной ногой, я пообещала себе: с моей невесткой так не будет. Я буду другой. А потом забыла. Привыкла. Как привыкают к чужому труду, когда он не шумит.
Она встала. Стул скрипнул по линолеуму. Подошла к холодильнику, сняла лист из-под магнита, посмотрела ещё раз. Потом аккуратно сложила вчетверо и убрала в карман кофты.
– Я заберу. Если не возражаешь.
– Зачем?
– Чтобы не забыть снова.
Три недели прошли без разговоров о прайсе. Без громких примирений, без семейных разборов. Просто кое-что сдвинулось.
Во вторник Полина поехала к Зинаиде Павловне, как обычно. Поднялась по лестнице, позвонила в дверь. Открылось, и в нос ударил непривычный запах: мокрый линолеум и хлорка. Полы были вымыты. Неидеально. В углу за шкафом осталась полоса пыли, а на подоконнике высохли разводы от тряпки. Но вымыты.
– Сами?
– А что, нельзя? – Зинаида Павловна стояла со шваброй в руках, чуть запыхавшись.
– Вам наклоняться нельзя. Давление.
– Ну, так-то, у меня ещё и руки есть. Не только давление.
На кухонном столе лежала школьная тетрадка в клетку. На обложке крупным, чуть кривоватым почерком: «Лекарства. Расписание». Внутри: дни недели, названия препаратов, время приёма, количество оставшихся таблеток. Свекровь завела свой ежедневник.
– Это не значит, что не звони, – быстро сказала Зинаида Павловна, перехватив взгляд Полины. – Звони. Но и я буду следить.
Полина кивнула. В горле стало тесно, но иначе, чем тогда на кухне. Не от тяжести. От чего-то тёплого, чему она не стала искать название.
В следующее воскресенье Полина проснулась в шесть. Не в пять сорок. На двадцать минут позже, чем обычно. Мелочь. Но тело заметило.
На холодильнике под магнитом-домиком висел новый лист. Не прайс. Написанный не её почерком, а крупными, чуть кривоватыми буквами Зинаиды Павловны: «Кто что приносит в воскресенье». Ниже столбиком: «Галина: салат. Серёга и Лиза: хлеб и напитки. Гена: яблоки. Зинаида: пирог».
Полина перечитала последнюю строку. Пирог. Зинаиде Павловне тяжело стоять у духовки подолгу, у неё колени, давление и руки, которые к вечеру подрагивают. Но она напекла. И это было не про муку и яйца. Это было про что-то, для чего в прайс-листе строчки не бывает.
Дмитрий вышел на кухню в восемь. Не в девять. Молча достал сковороду, разбил три яйца. Яичница получилась неровной: с одного края подгорела, с другого осталась жидкой. Но он поставил тарелку перед Полиной. Без слов.
Она съела. Потому что это была первая за всё время их жизни еда, которую для неё приготовил кто-то другой на этой кухне.
– Пережарил, да? – спросил Дмитрий, садясь напротив.
– Нет.
– Врёшь.
– Вру. Но ты старался.
– Стараюсь.
Уголок её рта дрогнул. Он заметил.
В час пришли гости. Не двенадцать, а восемь. Галина принесла салат: пересоленный, с жёсткими листьями и слишком большими кусками огурца. Серёга с Лизой притащили хлеб и бутылки с газировкой. Дядя Гена принёс яблоки, как всегда в газете. А Зинаида Павловна вошла с пирогом, накрытым чистым полотенцем, и поставила его на стол молча, с лицом человека, который сделал что-то важное и не собирается это обсуждать.
Стол был меньше. Тише. Проще. Полина тоже стояла у плиты, но рядом топтался Дмитрий с картошкой в руках, роняя очистки мимо миски.
– Ты так весь корнеплод срежешь.
– Зато стараюсь.
– Вижу.
Зинаида Павловна ела Галинин салат. Пересоленный. Не сказала ни слова. Только тихо отодвинула тарелку и взяла кусок своего пирога. Жевала медленно, глядя на холодильник, где под магнитом-домиком висел новый список. Не прайс. Просто список. Кто что приносит.
После обеда посуду мыли Дмитрий и Серёга. Серёга ронял вилки в раковину с таким грохотом, что Лиза из комнаты закатывала глаза. Галина собирала со стола, двигаясь по кухне медленно, осторожно, как человек, впервые зашедший в помещение, где бывал тысячу раз, но ни разу не замечал.
Зинаида Павловна надевала пальто в коридоре. Полина подала ей шарф.
– Спасибо, – сказала свекровь.
Не за шарф.
Полина кивнула.
Зинаида Павловна застегнула верхнюю пуговицу, поправила шарф и сунула руку в карман кофты под пальто. Нащупала. Лист, сложенный вчетверо, лежал на месте.
– Зинаида Павловна.
– Что?
– Можно я всё-таки буду звонить? Насчёт лекарств.
Свекровь помолчала. Потом кивнула, и её губы чуть сдвинулись в сторону, где при определённом освещении и при желании можно было разглядеть улыбку.
– Звони. Но не в пять утра.
– В девять.
– Годится.
Дверь закрылась. Полина вернулась на кухню. На столе стояла чашка чая, который Дмитрий налил, пока она провожала свекровь. Чай был слишком горячий и без сахара, хотя Полина пила с одной ложкой. Но чашка стояла на столе. Для неё.
Она села, обхватила чашку ладонями и сидела так, пока за окном не стемнело. Передник с подсолнухом лежал на стуле, где она оставила его три недели назад. Полина посмотрела на него. Не потянулась, не убрала.
Бабушка говорила: «Он всё помнит».
Он помнил. И Полина тоже. Но впервые за всё время выбор, надеть его или нет, был именно выбором.