Виктор стоял в дверях с последней коробкой и улыбался. Не криво, не зло. Так улыбаются люди, искренне уверенные в том, что знают чужое будущее лучше его хозяина.
– Полгода, – сказал он, свободной рукой потирая подбородок. – Максимум полгода, и ты позвонишь. Сама.
Дарья молчала. Стояла у стены в коридоре, прижимая локти к животу, и чувствовала, как холод кафельного пола пробирается через тонкие носки вверх, к коленям. На кухне мерно гудел холодильник. Четыре года в этой съёмной квартире она не замечала его звука, привыкла настолько, что перестала слышать. Теперь слышала.
– Ты кран почини сначала, – добавил он уже с лестничной площадки. – Прокладка полетела. Ну, ты знаешь. Или нет. Ты же у нас ничего такого не знаешь.
Дверь закрылась. Не хлопнула. Виктор аккуратно потянул её за ручку и мягко довёл до щелчка. Этот щелчок оказался самым громким звуком того вечера.
Дарья простояла в коридоре ещё минут пять. Может, семь. Пока не зашлёпали по полу босые ноги и в проёме кухни не появилась Алиса. Четырнадцать лет, наушники на шее, телефон в руке, волосы перехвачены резинкой кое-как, на макушке.
– Ушёл?
– Ушёл.
Алиса посмотрела на мать, потом на входную дверь, потом снова на мать. Натянула наушники обратно и скрылась в своей комнате. С той стороны повернулась защёлка.
Кухня встретила тишиной. На плите стоял чайник, поставленный минут двадцать назад. По привычке, на двоих. Вода остывала, и это казалось правильным, потому что пить всё равно не хотелось.
Их история началась не сегодня. И закончилась, если честно, тоже не сегодня.
Познакомились они девять лет назад. Дарье было двадцать девять, работала бухгалтером в небольшой фирме, торговавшей вентиляционным оборудованием. Виктор пришёл монтажником. Широкоплечий, ростом под метр восемьдесят пять, с привычкой говорить так, будто каждая его фраза заслуживает быть высеченной на камне.
Первое время его уверенность казалась опорой. Он решал всё: куда ехать в отпуск, какие шторы повесить, в какую школу отдать Алису. Дарья соглашалась. Потому что соглашаться было легко. А потом легко стало привычкой, привычка превратилась в норму, а норма стала законом, который она не помнила, чтобы принимала.
Виктор зарабатывал больше. Иногда вдвое. И этот факт повторялся в их разговорах с частотой календарных праздников.
– Дашка, ну пойми, я не в обиду. Но кто в дом деньги приносит? Вот и давай я решу.
Она давала. Он решал. Годы шли, Алиса росла. В какой-то момент Дарья обнаружила, что не помнит, когда последний раз покупала себе что-то без его молчаливого одобрения. Не потому что он запрещал. Просто поднимал бровь и спрашивал: «А зачем тебе это?» И вопрос звучал так рассудительно, что ответ «хочу» казался детским.
Уходить он начал постепенно. Сначала задерживался после работы. Потом перестал звонить, если задерживался. Потом перестал объяснять.
А однажды субботним утром, когда она жарила яичницу, он сел за стол и сказал, что уезжает. Нашёл квартиру ближе к новому объекту. Так удобнее. Ему.
– А нам? – спросила Дарья, не поворачиваясь от плиты.
– А вам буду помогать. Финансово. Пока ты не встанешь на ноги.
Вот это «пока ты не встанешь на ноги» застряло в ней надолго. Как заноза, которую не видно, но которая ноет при каждом движении.
Через две недели после его ухода Дарья впервые села с калькулятором. Старым, с затёртыми кнопками, который лежал в ящике кухонного стола ещё с тех пор, когда она подрабатывала репетитором по математике. До замужества. До того, как перестала подрабатывать, потому что «зачем, я же зарабатываю».
Цифры не складывались. Зарплата покрывала аренду и коммуналку. На еду оставалось впритык, на одежду Алисе с трудом, а дальше пустота.
Виктор перевёл в первый месяц пятнадцать тысяч. Во второй десять. В третий пришла смска: «Сейчас сложно, кину на днях». Не кинул.
Мать позвонила в четверг вечером.
– Доча, переезжай к нам. Я кровать Алисе в зал поставлю. Как-нибудь влезем.
– Мам, мне тридцать восемь.
– И что? Я в сорок три к своей матери возвращалась, когда отец ваш...
– Мам. Не надо.
Нина Петровна замолчала. Потом вздохнула так, как умеют вздыхать только женщины, вырастившие двоих детей в однокомнатной квартире.
– Ну смотри. Борщ сварила, заберёшь?
Дарья забрала борщ. А ночью, сидя на кухне при свете ноутбука, пока Алиса спала, открыла сайт банка. Потом другой. Третий. Ипотечный калькулятор показывал суммы, от которых немело где-то в районе рёбер. Но между строк она видела кое-что другое: квартиру. Свою. Где никто не поднимет бровь и не спросит «а зачем тебе это».
Первый поход в банк случился в понедельник. Дарья надела единственный пиджак, тёмно-серый, плотно сидевший в плечах. В отделении пахло бумагой и чем-то сладковатым, вроде ванильного освежителя. Консультант, молодой парень с аккуратным пробором, листал её справки и постукивал карандашом по столешнице.
– Дарья Сергеевна, при вашем подтверждённом доходе... – Он поднял глаза. – Мы можем предложить сумму, с которой будет непросто.
– Непросто или невозможно?
– Скорее нецелесообразно. – Деликатная улыбка. – Может, стоит рассмотреть созаёмщика?
Созаёмщик. Слово, которое звучало почти как «муж». Кто-то, без кого не вывезешь.
– Я подумаю.
Она встала, подобрала сумку с пола и вышла. На улице моросил октябрьский дождь, мелкий и настырный. Зонт остался в сумке. Дарья шла до остановки, капли стекали по волосам за воротник, и от этого холода вдруг стало легче дышать. Будто мокрый воздух вымывал из лёгких тесноту, которая поселилась там с вечера его отъезда.
Через неделю она позвонила бывшей однокурснице Свете, которая работала в кадровом агентстве.
– Даш, бухгалтер на удалёнку, вечерами, это реально. Оплата сдельная, но если тянуть два-три контракта, набежит прилично.
– Прилично это сколько?
– Тысяч двадцать-двадцать пять сверху. Если не спать.
Дарья почти не спала. Ложилась в час, вставала в шесть, между этими точками проваливалась в сон без сновидений. Утром тело слушалось через раз, но кофе выручал. Две чашки до выхода, одна на работе, одна вечером перед ноутбуком.
Основная работа заканчивалась в шесть. С семи до полуночи, на кухне, сдвинув Алисины учебники к краю стола, она разбиралась с чужой первичкой. Накладные, акты сверки, счета-фактуры. К одиннадцати цифры расплывались перед глазами. Она моргала, тёрла веки и продолжала.
Алиса наблюдала. Сначала молча.
Потом перестала молчать.
– Мам, тебе вообще нормально? Ходишь как робот.
– Нормально.
– Ага. Нормально. Ты даже на моё собрание не пришла.
– Алис, не смогла. Отчёт горел.
– У тебя всегда что-то горит! Папа хоть внимание обращал, а ты...
Дарья оторвалась от экрана. Дочь стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и подбородок у неё мелко подрагивал. Голос старался быть дерзким, но подбородок выдавал всё остальное.
– Алис, я стараюсь, – тихо сказала Дарья.
– Для кого?
– Для нас.
– Нас? Нет никаких «нас»! Есть ты и твоя дурацкая ипотека!
Дверь в комнату захлопнулась. Дарья посидела минуту, глядя на курсор, который мигал в пустой ячейке таблицы, будто ждал от неё ответа, которого у неё не было. Потом вернулась к цифрам.
Виктор объявился в ноябре. Не напрямую. Через Людмилу, общую знакомую, которая «случайно» столкнулась с Дарьей у подъезда.
– Дашка, а Витя говорит, ты ипотеку собралась брать?
– Собралась.
– Ну даёшь! – Людмила подняла брови. – Говорит, ты бюджет семейный толком вести не умела, а тут целая ипотека.
Дарья переложила пакет с продуктами из правой руки в левую. Ручка врезалась в ладонь, оставляя красную полосу, и она сосредоточилась на этом ощущении, потому что на другом сосредоточиться не хотела.
– Людмил, некогда мне. Ужин готовить.
– Ну ладно, ладно. Я не со зла, по-дружески просто. Мужики-то, они ведь знают, что говорят.
Дарья зашла в подъезд, поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь, поставила пакет на пол. Аккуратно сняла ботинки. Размотала шарф. Повесила куртку на крючок. И только после этого, в тёмном коридоре, позволила себе прикусить губу и несколько секунд просто дышать.
В декабре подала заявку во второй банк. На этот раз с двумя справками о доходах: основная работа и подработка. Консультантка, женщина лет пятидесяти с тёплым голосом, долго листала документы.
– Вы понимаете, что ежемесячный платёж составит почти половину совокупного дохода?
– Понимаю.
– Любой больничный, любая задержка зарплаты...
– Понимаю. – Дарья помолчала и добавила то, чего не планировала: – Мне больше некуда. Аренда съедает столько же. А в конце аренды не останется ничего. Тут хотя бы стены будут мои.
Консультантка посмотрела на неё поверх очков. Помолчала.
– Ждите ответ в течение пяти рабочих дней.
Ответ пришёл на четвёртый. Одобрено.
Дарья ехала в автобусе, когда прочитала сообщение. За окном мелькали декабрьские витрины и гирлянды, чужой предновогодний шум. Перечитала текст трижды. Убрала телефон в карман, положила руки на колени. Ладони были мокрыми.
Квартиру нашла в январе. Однокомнатная, на окраине, с видом на стройку жилого комплекса и автобусную остановку. Тридцать один квадратный метр. Линолеум в прихожей, обои в мелкий рисунок, совмещённый санузел, окно на восток. По утрам солнце заливало комнату, и это было единственное, что по-настоящему понравилось при первом осмотре.
– Для двоих тесновато, – заметил риелтор, мужчина с крупными руками и негромким голосом. – Вы одна?
– Нас двое. Я и дочь.
– Четырнадцать? Ей пространство нужно. Может, двушку посмотрим?
– Нет. Эту.
Договор подписала в конце января. Первый платёж списался первого февраля. На работе телефон пиликнул, она посмотрела на экран, потом на стену перед собой, потом снова на экран. Открыла таблицу бюджета, вычеркнула строку «аренда» и вписала «ипотека». Буквы получились крупнее обычного.
Переезд случился в середине февраля. Вещей набралось немного: два чемодана, коробка с кухонной утварью, Алисин рюкзак с учебниками и складной стол от соседки сверху.
Первая ночь в новом месте пахла свежей краской и пустотой. Алиса лежала на надувном матрасе в углу, закутавшись в два одеяла. И всё равно в наушниках. Дарья устроилась рядом на раскладушке, которую привезла мать вместе с тремя банками варенья и подушкой.
– Доча, ты уверена? – Нина Петровна оглядывала голые стены. Руки её теребили край фартука, который она так и не сняла, приехав помогать. – Тут же пусто совсем.
– Будет, мам. Потихоньку.
– А кровать? А стулья?
– Мам. Будет.
Мать уехала, оставив кастрюлю супа и невысказанную тревогу, которая читалась в каждом её движении, в каждом взгляде на тонкие стены и узкий коридор.
Март выдался длинным. Не по числу дней, а по ощущениям. Дарья вставала в темноте и возвращалась в темноте. Между двумя темнотами был офис, цифры, обед из контейнера с гречкой, а вечером ноутбук и чужие отчёты.
Тело начало уставать иначе, чем раньше. Под глазами легли тени, которые не уходили даже к выходным. Запястья ныли от клавиатуры. Колени скрипели по утрам на лестнице, потому что лифт работал через раз.
Но платёж уходил. Каждый месяц. Первого числа. Без задержек.
Алиса продолжала дуться. Новая школа не нравилась, дорога отнимала сорок минут вместо прежних пятнадцати, а старые подруги остались на другом конце города.
– Ты даже не спросила, хочу ли я переезжать, – сказала она однажды за ужином.
Ели макароны с тушёными овощами. Дарья жевала медленно, не потому что смаковала, а потому что устала.
– Ты права, – ответила она. – Не спросила. Извини.
Алиса замерла с вилкой на полпути ко рту. Мать никогда раньше не извинялась вот так. Прямо, без оговорок, без «но».
– Ладно, – буркнула дочь и уткнулась в тарелку.
Ничего не изменилось в тот вечер. Или изменилось что-то крошечное, размером с паузу между «извини» и «ладно».
В апреле Дарья научилась чинить кран. Не тот, о котором говорил Виктор при уходе. Другой, на кухне, начавший подтекать после переезда. Три ролика на телефоне, прокладка за восемьдесят рублей, разобранный и собранный обратно смеситель. Руки подрагивали, гайка один раз выскользнула и со звоном укатилась в раковину.
Но кран перестал течь.
Она стояла перед раковиной, вытирая мокрые ладони о полотенце, и улыбалась. Глупо, наверное, радоваться из-за сантехники. Но это была не сантехника. Это было доказательство. Маленькое, в восемьдесят рублей, но настоящее.
В мае, после очередного вечера за ноутбуком, Алиса вышла из комнаты и молча поставила перед матерью чашку чая. Еле тёплого, потому что воду налила десять минут назад и замешкалась. Дарья обхватила чашку обеими ладонями. Пальцы были ледяными от усталости, и даже остывший чай грел.
– Спасибо, – сказала она.
Дочь пожала плечами. Так пожимают только подростки, когда хотят скрыть, что сделали что-то важное.
– Остыл уже, наверное.
– Ничего. Мне нормально.
Лето принесло передышку. Дни стали длиннее, вечера теплее, работать у открытого окна оказалось легче, чем в зимней духоте. На подработке появился постоянный клиент, сеть кофеен, которая платила стабильно и в срок.
Алиса нашла подругу. Женя жила в соседнем подъезде, и по субботам девочки ходили в парк, а иногда сидели у них на полу, потому что стулья Дарья купила только в конце мая. Два складных. Пили чай и смеялись над чем-то своим, понятным только четырнадцатилетним.
Смех дочери в этой квартире Дарья услышала впервые именно тогда. И это было похоже на момент, когда в холодном доме включают отопление: тепло идёт не сразу, но ты чувствуешь, что трубы уже живые.
В июне позволила себе занавески. Недорогие, из светлого хлопка, которые пропускали утреннее солнце и делали комнату похожей на настоящий дом. Не временный, а свой.
Мать звонила раз в месяц с одним вопросом.
– Ну как, доча?
– Нормально, мам.
– Правда нормально или нормально-нормально?
Дарья каждый раз улыбалась в трубку. У Нины Петровны было два сорта «нормально». Первый означал «терплю». Второй означал «живу». Разница между ними была примерно такая же, как между съёмной квартирой и своей.
К сентябрю жизнь приобрела ритм. Жёсткий, без зазоров, но ритм. Утро, работа, вечерняя подработка, сон. Суббота для уборки и готовки. Воскресенье для Алисы, если та выбирала мать, а не подругу.
Деньги были посчитаны до рубля. Тетрадь, разлинованная по неделям: продукты, проезд, телефон, Алисе на обеды, ипотека. Иногда между строк оставались пустые места. Не потому что забывала записать. Тратить было не на что.
Платёж уходил каждый месяц. Без сбоев.
Она свыклась с усталостью. Та стала фоном, вроде городского шума за окном: не мешает, если не вслушиваться.
Коллега Ренат, тихий мужчина из бухгалтерии, как-то обронил между делом:
– Дарья Сергеевна, вы в отпуске были в этом году?
– Нет.
– Планируете?
– Нет.
Он помолчал, повертел ручку в пальцах.
– В ноябре квартальная премия. Хорошая, по слухам. Имейте в виду.
Сказано было просто, без подтекста. Но Дарья кивнула и почувствовала, как что-то тёплое шевельнулось внутри. Не надежда ещё. Скорее, предчувствие надежды. Тень того, что может ею стать, если дать ему время.
Октябрь пришёл ветром и звонком, которого она не ждала.
Нина Петровна позвонила в среду. Голос осторожный, будто ступала по тонкому льду.
– Доча, я тут к врачу сходила.
– И?
– Ничего такого. Просто обследование нужно. Платное. Бесплатно очередь три месяца, а доктор сказал, лучше не тянуть.
– Сколько?
Мать назвала сумму.
Дарья прикрыла глаза. Столько же, сколько ежемесячный платёж по ипотеке.
– Мам, я найду.
– Не надо, доча. Подожду три месяца, ничего...
– Мам. Я найду.
Положила трубку и открыла тетрадь. Цифры смотрели ровно и честно. Лишних денег не было. Даже если отказаться от всего, кроме еды и проезда, не хватало. Или обследование, или ипотечный платёж. Одно из двух.
Ночью, когда Алиса уснула, Дарья сидела на кухне. Лампа отбрасывала на стол круг тёплого света, за границами которого всё тонуло в темноте. Из крана, того самого, починенного в апреле, мерно падали капли. Она просто не довернула вентиль. И капли считали секунды вместо неё.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Можно было набрать Виктора. Попросить помощи с обследованием. Он бы, может быть, дал. Но вместе с деньгами пришла бы та интонация, то снисходительное «ну, я же говорил». Дарья уже слышала эту фразу, хотя он не произнёс ни слова.
А может, и не пришла бы. Может, он помог бы по-человечески. Она не знала наверняка. Знала только одно: набрать его номер означало вернуться в ту прихожую, к стене, с ледяными пальцами и чужим чайником на плите.
Утром подошла к Ренату.
– Можно вопрос?
– Конечно.
– Та премия, о которой вы говорили. Можно получить её досрочно? Как аванс?
Он посмотрел на неё. Ни удивления, ни жалости. Спокойное внимание.
– Узнаю, – сказал он.
Через два дня Дарья сидела в кабинете начальника отдела. Объяснила как есть: мать, обследование, сроки. Не жаловалась, не просила снисхождения. Начальник, грузный мужчина, который обычно разговаривал исключительно цифрами, помолчал.
– Оформим как материальную помощь. Вернёшь с премии.
Она вернулась на место, села. Несколько секунд смотрела перед собой. Потом открыла рабочую программу и начала разносить проводки. Пальцы на клавиатуре не дрожали. Впервые за долгое время.
Нина Петровна прошла обследование в конце месяца. Результаты обнадёживали: ничего острого, ничего срочного. Лечение, контроль через полгода. Мать выдохнула в трубку так, что Дарья, кажется, почувствовала этот выдох всем телом.
– Спасибо, доча.
– Не за что, мам.
– Нет, послушай. Я не про деньги. Я про... в общем. Ты молодец. Раньше боялась говорить, думала, сглажу. Но ты молодец.
Дарья ехала в автобусе. За окном мелькали деревья, облетевшие наполовину, будто не решившие, держаться за лето или уже сдаваться. Она прижала телефон к уху плотнее и ничего не ответила. Просто слушала, как мать дышит на том конце провода.
А потом позвонил Виктор.
В конце октября, вечером, когда она заваривала чай. Номер высветился незнакомый: за эти месяцы удалила его из контактов. Не от обиды. Просто не было нужды хранить.
– Дарья, привет. Это Виктор.
– Привет.
– Как дела?
– Нормально.
Пауза. Он кашлянул.
– Мне Людмила сказала, что у твоей мамы проблемы со здоровьем.
– Уже всё решено. Спасибо.
– Ну хорошо. – Ещё пауза. – Слушай, Даш. Я вот что хотел. Если тебе тяжело с ипотекой, могу подключиться. Без условий. К платежам, и тебе полегче. Можем обсудить.
– Виктор, я справляюсь.
На плите тихо зашумел чайник, набирая температуру.
– Уверена? Одной, с Алиской...
– Справляюсь, – повторила она. Не резко. Не зло. Просто как факт. Как температуру воздуха называют или время отправления поезда.
Тишина в трубке.
– Ну, как знаешь, – сказал он наконец. И голос у него стал другим. Не обиженным, не злым. Растерянным. Будто зашёл в знакомую комнату, а там всё переставлено, и выключатель никак не нащупать.
Дарья положила трубку, налила кипяток в чашку. Чай пах мятой. Пила маленькими глотками и думала не о бывшем муже. О том, что завтра надо отвезти маму на контрольный приём и что Алиса просила кроссовки для физкультуры.
Обычные мысли. Не больше.
Но и не меньше.
Ноябрь, декабрь, январь. Три месяца, слившиеся в один долгий рабочий день с перерывами на сон и редкими вечерами, когда можно было просто сесть у окна и не думать ни о чём.
Премия пришла в конце ноября. Дарья вернула долг, заплатила ипотеку, купила Алисе кроссовки, а себе зимние ботинки, потому что у старых лопнула подошва.
В декабре Алиса впервые помогла с ужином. Без просьб, без предупреждения. Дарья вернулась с работы, а на плите кастрюля с макаронами. Переваренными, слипшимися, но горячими.
– Думала, ты поздно придёшь, – сказала дочь, не поднимая глаз. – Есть-то хочется.
– Спасибо.
– Да ладно.
И впервые за долгое время она не ушла к себе. Села напротив, ела те же макароны, запивая чаем. Между ними текла тишина. Не пустая, а домашняя, тёплая, как трубы, которые наконец прогрелись.
Январь принёс годовщину. Двенадцать платежей. Двенадцать отметок в тетради. Каждый раз телефон сообщал о списании, и внутри всё подбиралось, а потом медленно отпускало. К двенадцатому разу тело привыкло. Тревога помнилась, но голова уже знала: получится.
В феврале Дарья повесила на стену полку. Сама. Дрель одолжила у соседа с первого этажа, он же показал, как не промахнуться мимо дюбеля. Третья попытка оказалась ровной. На полку встала фотография Алисы из летнего лагеря и стакан с карандашами.
Комната наполнялась медленно, вещь за вещью. Складной стол сменился нормальным, который они с дочерью собирали три часа, ругаясь на инструкцию и смеясь над лишними болтами. Появился шкаф. Тумбочка. Четыре чашки вместо двух, потому что Женя и Нина Петровна стали заходить в гости.
Квартира перестала быть пустой. Стала жилой.
В начале марта Дарья сидела у окна с утренним кофе и смотрела на стройку напротив. За год дом подрос на три этажа. Краны ворочались медленно, и утреннее солнце золотило их стрелы.
Она достала телефон. Нашла номер, который давно не набирала. Долго смотрела на цифры. Нажала вызов.
Гудок. Второй. Третий.
– Алло?
– Виктор, привет. Это Дарья.
– О. – Удивление, осторожное, как шаг по скользкому. – Привет.
– Мы в субботу новоселье отмечаем. Небольшое, домашнее. Мама приедет, Алиса подругу позвала. Хочешь прийти?
Молчание. Долгое. Его дыхание в трубке.
– Новоселье?
– Год как живём. Решила, пора.
– А зачем ты меня зовёшь?
Дарья посмотрела в окно. Кран медленно опускал бетонную плиту на верхний этаж. Солнце грело щёку через стекло.
– Алиса хочет, чтобы ты видел, как она устроилась. Ей важно.
Это было правдой. Не всей, но правдой. Полная правда была проще и сложнее одновременно: она звонила потому, что могла. Его голос в трубке больше не вызывал ни холода в пальцах, ни спазма в животе, ни желания нажать отбой. Просто голос. Человека, которого она когда-то любила и с которым у неё общий ребёнок.
– Ладно, – сказал Виктор после паузы. – Приду.
Он пришёл в субботу, к двум часам. С пакетом, из которого торчала коробка конфет и маленький кактус в пластиковом горшке.
– Это Алисе, – сказал он, протягивая горшок. – Ей раньше нравились.
– Нравились, – кивнула Дарья и поставила кактус на подоконник.
Виктор стоял в прихожей и оглядывался. Узкий коридор, обувь у входа, куртки на крючках. Из комнаты на пол падала полоса света, и в ней кружились мелкие пылинки. С кухни тянуло чем-то тёплым: Нина Петровна привезла шарлотку и разогревала её в духовке. Ваниль и корица смешивались с запахом свежего чая.
Он вошёл в комнату и остановился.
Небольшое пространство. Кровать, купленная в ноябре, занимала почти половину. Рядом, за стеллажом с книгами и парой подушек, Алисин угол с раскладным диваном. У окна стол, ноутбук, стакан с карандашами. На полке, прикреплённой чуть криво, но крепко, фотография из летнего лагеря.
Занавески колыхались от сквозняка. Тонкие, светлые, пропускающие мартовское солнце. На полу лежали мягкие пятна света.
– Ничего, – сказал Виктор. – Уютно.
Он потёр подбородок. Привычный жест. И Дарья впервые увидела в нём не снисхождение, не превосходство. Растерянность.
Из кухни вышла Алиса. Без наушников. Волосы распущены по плечам, на ногах домашние тапочки с ушками.
– Привет, пап.
– Привет, зай. – Обнял дочь неловко, одной рукой, потому что вторая держала пакет с конфетами. – Выросла.
– На два сантиметра, – ответила Алиса серьёзно и потащила его на кухню, где Нина Петровна уже нарезала шарлотку и расставляла тарелки на том самом столе, собранном за три часа и с лишними болтами.
Сели вчетвером. Женя приболела, но передала открытку с нарисованным домиком и подписью «С новосельем!». Нина Петровна раскладывала добавки и незаметно поглядывала на дочь. Алиса рассказывала про школьный спектакль, где ей досталась роль. Виктор слушал, кивал, иногда улыбался.
Дарья почти не говорила. Ела шарлотку, пила чай, смотрела на дочь, на мать, на бывшего мужа. И думала о том, что год назад стояла в чужом коридоре с ледяными пальцами, прижав локти к животу, и не представляла, что будет завтра.
Теперь представляла. Не всё. Но достаточно, чтобы не бояться.
После чая Виктор вышел в прихожую, обулся. Обернулся.
– Даш, я... – Потёр подбородок. Открыл рот. Закрыл. Потом выдохнул: – Молодец ты.
Она кивнула.
– Кран тоже сама?
Дарья посмотрела на него. Впервые за все эти месяцы ей не хотелось ни отвечать резко, ни молчать. Просто сказать как есть.
– Да. Прокладку на кухне поменяла. Ничего сложного, оказывается.
Виктор кивнул. Постоял ещё секунду. Вышел, аккуратно прикрыв дверь. Щелчок замка. Тот же звук, что и год назад. Но теперь он не означал ничего, кроме закрытой двери.
Дарья вернулась в комнату. Алиса стояла у окна, глядя, как отец выходит из подъезда и идёт к машине. Нина Петровна мыла посуду на кухне и тихо напевала что-то неразборчивое.
На подоконнике стоял кактус. Маленький, с одной толстой иголкой, торчавшей вбок, будто антенна, ловящая неизвестный сигнал. Дарья поправила горшок, чтобы растение получало больше утреннего света.
За окном стройка поднялась ещё на этаж. Краны стояли неподвижно: суббота. Мартовское солнце грело подоконник, и от маленького горшка на стену падала крошечная тень.
Она убрала руку и пошла на кухню помогать маме с посудой. Калькулятор с затёртыми кнопками по-прежнему лежал в ящике стола. Она не доставала его уже два месяца.