Летом 1941-го она оказалась у самой границы. Поехала к старшему брату Михаилу и его жене Тамаре в украинское село Шкло, под Львов. Тихо, красиво, недалеко Польша. Семнадцатилетняя девчонка, только-только школа позади. Планировала погостить и вернуться домой, в Ростов.
21 июня в части, где служил брат, давали концерт для молодых лейтенантов. Гуляли до ночи. А под утро загрохотало. Соседка, полковничья жена, выглянула из-за двери: «Гроза какая сильная!» Но гул нарастал.
Это была не гроза.
Пешком от границы
На рассвете отходили грузовики с офицерскими семьями. Анна не поехала. Решила пробиваться к брату и невестке в Дрогобыч. Шла несколько часов. Навстречу — подводы, машины, толпы людей. Все бежали от границы. Она шла к ней.
На обочине лежала убитая женщина, по ней ползали маленькие дети. Дальше — разрушенные дома, пожары. Сознание отказывалось принимать то, что видели глаза.
Рядом затормозила машина. Невестка Тамара втаскивала её в кузов: «Нельзя туда, там немцы!» Поехали. Бомбили без перерыва. Машина ткнулась в обочину — шофёра убило. Дальше пешком. Львов, Житомир, Мигалки. Где-то потерялась Тамара. Анна шла одна. В Киеве села в поезд до Ростова.
Первая «смерть»
Дома она пробыла ровно сутки. На следующий день уже рыла окопы. Через неделю перешла на казарменное положение — угол 1-й линии и Советской. Принимала раненых. Размещала по школам, техникумам, пожарным частям. Однажды целые сутки носила на пятый этаж гостиницы «Ростов» тяжелораненых бойцов.
В ноябре 41-го после бомбёжки в сад имени Фрунзе привезли десятки убитых. Среди них — девушка с длинными густыми волосами. Местные опознали её как Анну Зеленчук. У Анны действительно были очень длинные волосы. Когда она потом появилась дома, мать рыдала. Но в той неразберихе девушку похоронили под её именем и на обелиске братской могилы выбили именно её фамилию.
Это была первая «смерть».
«К нам детский сад присылают?»
В марте 42-го Анна добровольно записалась в армию. Её зачислили в 62-ю морскую стрелковую бригаду, базировавшуюся в Новороссийске. Капитан-лейтенант, увидев её, изумился: «К нам детский сад присылают?» Она и правда была крохотной — чуть больше полутора метров.
Бригаду перебросили на теплоход «Анатолий Серов». Ходили в осаждённый Севастополь. Доставляли всё необходимое, эвакуировали жителей и раненых. Шли через минные поля. Бомбили постоянно.
Во время авианалётов Анна садилась на палубу, изо всех сил хваталась за поручни и повторяла: «Мама! Мамочка!» Когда всё заканчивалось, еле разжимала сведённые пальцы. До следующего раза.
Однажды «Серов» вышел в открытое море. Воздух разрезал резкий свист. Она почувствовала, что летит вверх, а борт судна уходит в волны. Удар о воду. Контуженная, плыла к берегу метров триста.
Госпиталь. Два месяца.
Вторая «смерть»
Под Орджоникидзе немцы утюжили позиции авиацией и артиллерией. Потом пошли танки. Анна выскочила из окопа, на который надвигалась стальная махина. Две незнакомые девушки звали её в свою траншею. Она рванулась к ним.
И вдруг в последний момент что-то дёрнуло в сторону. Обожгло бок. Скатываясь в какую-то щель, она увидела: снаряд попал прямо в тот окоп, где только что сидели девушки.
Без сознания, раненую осколком, её подобрала медслужба другой части. А в своей бригаде посчитали убитой. Видели, что побежала к траншее, которую разворотило снарядом. Опознать никого не смогли. Домой пришла похоронка. Получив её, мать от горя упала парализованная и больше не встала.
Это была вторая «смерть».
Штрафбат
Из 150 человек её роты в живых остались семеро. Когда бригаду сформировали заново, Анна оказалась единственной девушкой. Бойцы прозвали её Чижик — отчасти за рост, отчасти потому что она всё время тихонько мурлыкала песенки. Не обижали. Кто-то принесёт полевой цветок, кто-то конфету. Отдавали газеты — ими зимой обматывали ноги.
В марте 43-го Анну наградили медалью «За отвагу». Радость была недолгой. Через несколько дней бригада попала в окружение. Плен. Колонна. Старая тюрьма в Херсоне. Почти не кормили, иногда в бочку с водой выбрасывали рыбьи потроха.
На первом же перегоне, когда пленных везли в Германию, состав отбили партизаны. Анна оказалась на свободе. Но плен есть плен. Объявили: кто был у немцев — в лагерь для проверки.
Там её допрашивал юнец, который на фронте не был. Кричал в лицо: «Предательница! Изменница Родины!» Лишили медали. Лишили звания. Отправили в штрафбат.
Штрафников кидали на самые гибельные участки. После боя в живых оставались единицы. Вокруг — трупы. Те, что рядом, она прикрывала травой. Июнь, жара, запах. Но подняться нельзя: сзади била наша «Катюша», а навстречу летели немецкие снаряды.
Полтора месяца. Потом серьёзное ранение. Считалось, что вину она «искупила кровью». После госпиталя — рядовая в роте ПВО в Николаеве. Там и встретила Победу.
После войны
Анна вернулась в Ростов. Пришла в военкомат. Там сидел молоденький лейтенант, не нюхавший пороха. Посмотрел документы и презрительно бросил: «Предательница».
У Анны помутилось в голове. Она не помнила как, но схватила стул и замахнулась на него. В комнату заглянул полковник. Остановил. А тому юнцу сказал: «Да как ты смеешь!».
Анна в слезах выскочила в коридор. Там сидели женщины — жёны, матери, сёстры. Ждали вестей о пропавших без вести. Она рыдала и кричала им: «Не верьте ничему! Они обязательно вернутся! Меня похоронили дважды, а я жива!»
С клеймом плена её нигде не брали на работу. Соседка помогла устроиться в оранжерею — это спасло от голода. 650 граммов хлеба в день.
В 1947-м жизнь стала налаживаться. Появилась семья, родилась дочка. Документы участницы войны оформили только в 1962 году.
Каждый День Победы Анна Дмитриевна плакала. Вспоминала тех, кого нет. Свист бомб. Тонущий корабль. Танки. Штрафбат. Лица погибших подруг.
Однажды сказала: «Часть моей души осталась похоронена в братской могиле».