Часть 1
Мой позывной был «Беркут».
Я лежал на казённой койке в военном госпитале. Смотрел в потрескавшийся потолок и слушал, как в коридоре шаркают шаги хирурга. Мои ноги от колена и ниже были страшно изувечены взрывом, превратившись в сплошную рану. Врачи сделали всё, что могли, но гангрена ползла вверх, как чёрная змея. Приговор озвучили буднично, между утренним обходом и обедом: «Ампутация обеих ног выше колена, иначе — смерть».
Я не хотел жить обрубком. Я был разведчиком. Мои ноги были моим хлебом, моей свободой, моей жизнью. Я лежал и думал, как дотянуться до скальпеля в перевязочной, но у моей матери были другие планы. Она продала всё: квартиру, золотые украшения, доставшиеся от бабки. Купила нелегальный УАЗик и выкрала меня из госпиталя за сутки до операции.
Трое суток мы тряслись по разбитым дорогам, пока машина не остановилась у края тайги. Меня вынесли на носилках и положили на деревянный пол в избе, пропахшей сушёной полынью и дымом. Так я познакомился с Прохором. Он долго смотрел на мои ноги. Его пальцы, жёсткие, как на живой ветке, ощупывали каждый миллиметр воспалённой кожи.
Я кричал от боли так, что рвал гвозди, но он не останавливался. Потом выпрямился, вытер руки о холщовый фартук и сказал матери:
— Оставь его и не приезжай до первого снега.
То, что было дальше, я помню урывками, сквозь пелену боли. Прохор поил меня отварами, от которых разум проваливался в тёмную пустоту. Он врачевал мои раны едкими настоями, от которых всё горело огнём. Прохор зановоправлял то, что срослось неверно. Я до сих пор помню этот ад: он собирал мои ноги по кусочкам, как сложный механизм.
Месяцами я лежал на печи, слушая, как воет ветер в трубе, и глядя, как старик сушит травы, молится перед тёмной иконой в углу. В декабре я сделал первый шаг сам, без костылей. Опираясь на стену, обливаясь потом, сжимая зубы до скрежета, но я шёл. Шрамы были багровыми, ныли на погоду, но они были моими и держали мой вес.
В день, когда приехала мать, Прохор не взял ни копейки. Он просто выставил её за дверь вместе с узелком купюр, а мне протянул маленькую деревянную фигурку. Сокол. Беркут. Вырезанный из цельного куска кедра, с раскинутыми крыльями.
— Летай, сторожи, сынок, — сказал он тогда.
Я взял фигурку, посмотрел в его выцветшие, но пронзительно ясные глаза и ответил:
— Я должен тебе жизнь, отец. Позовёшь — приду из-под земли.
Прошло десять лет. Десять лет, за которые страна, за которую я проливал кровь, перестала существовать. Наступил 1996 год. Время, когда человеческая жизнь стоила дешевле патрона, выпущенного в затылок. Я жил в областном центре, в четырёхстах километрах от деревни Прохора. Работал начальником службы безопасности на небольшом заводе, который мы всеми силами пытались удержать от рейдерских захватов.
Тихая, размеренная жизнь человека, который слишком много видел в юности, чтобы искать приключений в зрелости. Фигурка кедрового беркута всегда лежала в кармане моей куртки. Я трогал её грубые грани каждый раз, когда нужно было успокоиться. Был вечер вторника, ноябрь. За окном валил мокрый, тяжёлый снег.
Я сидел в своей конторке, пил крепкий чай и просматривал накладные, когда в дверь постучали. На пороге стоял мужик в засаленном тулупе, с лицом, красным от мороза и дешёвой водки. Я узнал его не сразу. Кузьма, сосед Прохора. Тот самый, что десять лет назад помогал заносить мои носилки в избу. Он мял в руках шапку, переступался с ноги на ногу, оставляя на линолеуме грязные лужи.
— Здравствуй, Назар, — хрипло сказал он. — Еле нашёл тебя. Мужики ваши на проходной пускать не хотели.
Я встал, пододвинул ему стул, налил горячего чая в чистую кружку.
— Что случилось, Кузьма? — спросил я, и внутри всё напряглось. Такие люди просто так в город за четыреста километров не ездят.
Он выпил чай залпом, обжёгся, вытер губы рукавом.
— Беда у нас, Назар. Как пруха, городские приезжали, на джипе. Бригада Гири, может, слышал? Отморозки конченые. Узнали, что у старика бабки людские лежат. Требуют отдать. Сени ему ломом разнесли.
Я почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
— Прохор отдал? — Голос прозвучал тише обычного.
Кузьма обречённо махнул рукой.
— Не отдал. Сказал: чужого не отдаст. Грозились завтра вернуться. «Сожжём, говорят, избу вместе с ним, если денег не будет». Мужики наши попрятались. Куда нам с вилами против их стволов? У них там «тётешки», обрезы. А старик упёрся, сидит, травы свои перебирает. Я как увидел это — сразу на попутку и к тебе. Ты же обещал ему тогда.
— Я помню.
Я подошёл к вешалке, снял куртку. Сунул руку в карман, нащупал деревянные крылья Беркута.
— Когда обещали вернуться?
— Завтра ночью, — ответил Кузьма. — Как стемнеет.
— Жди меня в машине. Я сейчас.
Сборы заняли пятнадцать минут. Заводских ребят я брать не стал. Это была не их война. Это был мой личный долг. Открыл сейф, достал свой старый, проверенный в деле пистолет Макарова, два запасных магазина, охотничий нож, моток капронового шнура и тактический фонарь. Обычный набор человека, который едет не разговаривать, а решать вопрос.
Дорога заняла шесть часов. Снег усиливался, превращаясь в настоящую сибирскую метель. За окном мелькали мёртвые пейзажи девяностых: остовы заброшенных коровников, тёмные вымершие деревни, где свет горел в одном-двух окнах. Страна гнила заживо, и на этом гное плодились черви вроде Гири и его хозяина Хоря. Люди, которые не создали ничего, кроме страха, которые считали, что имеют право забирать чужое, потому что у них есть сила.
В деревню мы въехали заполночь. Тишина стояла звенящая. Даже собаки не лаяли, словно чувствовали приближение чего-то страшного. Я высадил Кузьму у его дома, велел запереться и не высовываться, чтобы его не услышали. Сам загнал машину в глубокий овраг за лесополосой, накрыл брезентом, присыпал снегом. Дальше пошёл пешком.
Изба Прохора стояла на самой кромке леса, тёмным силуэтом на фоне белого снега. Из трубы вился тонкий дымок. Я подошёл ближе и остановился. Глаза, привыкшие к темноте, жадно хватали детали. Дверь не сорвана с петель. В оконной раме доска расколота пополам. На снегу валялся погнутый железный лом. Наступаны грязные следы от тяжёлых ботинок.
Я медленно поднялся на крыльцо, стараясь не скрипеть половицами. Толкнул внутреннюю дверь. Не заперто. В избе пахло так же, как десять лет назад: чабрецом, сушёной малиной, печной золой и чем-то неуловимо чистым. На столе горела керосиновая лампа. Прохор сидел к ней лицом, в очках с толстыми линзами, и аккуратно перематывал льняной ниткой пучки зверобоя.
Он не обернулся, когда я вошёл.
— Снег на сапогах стряхни на порог, — сказал он своим скрипучим, спокойным голосом. — Наследишь мне тут.
Я снял куртку, стряхнул снег, прошёл в горницу и сел на табурет напротив. Он почти не изменился. Только морщин стало больше. Исседина из пепельной стала белой, как мел.
— Здравствуйте, отец.
Он поднял глаза, посмотрел поверх очков. Взгляд был долгим, изучающим. Как тогда, в восемьдесят шестом, когда он осматривал мои кипящие ноги?
— Приехал всё-таки. Кузьма, старый дурак, не удержался, побежал жаловаться. Хорошо, что побежал.
Я смотрел на него и замечал то, что он пытался скрыть. На левой скуле наливался жёлто-фиолетовый свежий синяк. Костяшки на правой руке сбиты. Воротник старой фланелевой рубахи надорван. Внутри снова начал скручиваться тугой, раскалённый узел.
— Они тебя били? — спросил я.
Прохор усмехнулся, отложил пучок травы.
— Талкали, пугать пытались. Думают, если в руках железка блестящая, то они хозяева жизни. Я таких в сорок третьем под Курском пачками видел, то же думали, что хозяева. Земля всех уравняла.
Он встал, снял с плиты чугунный чайник, налил кипяток в две глиняные кружки. Поставил одну передо мной, запахло мятой и смородиной.
— За полночью не вернуться, — сказал я, обхватывая кружку ладонями.
— Знаю.
— И что ты собирался делать один?
Прохор усмехнулся, помолчал. Потом кивнул в сторону старого сундука под иконами.
— Там ружьё дедовское. Тульская горизонталка, патроны с картечью. Я бы их встретил. А ещё настойка есть. Из дурмана да белладонны. Если я в самогон капну, человек через десять минут засыпает так, что пушка не разбудит. Я им на крылечко бутылес собирался оставить. Для сугрева. Жадные они, выпили бы.
Я слушал старика и понимал: не ушёл бы он. Ружьё — это хорошо, но против четверых со стволами старая двустволка не спасёт. А настойка сработает только если они решат выпить до того, как начнут стрелять. Они бы его убили, забили насмерть ради пачки обесценившихся бумажек, которые люди несли ему от безысходности.
— Где деньги? — спросил я.
Прохор нахмурился.
— Тебе-то зачем?
— Я должен знать, что мы защищаем.
Он тяжело вздохнул, опустился на колени перед печью, отодвинул железную заслонку, вынул пару кирпичей из кладки и достал старый брезентовый мешок. Положил на стол, туго набитый.
— Здесь на семьдесят две операции на заре. На сорок похорон, на пятнадцать свадеб. Тут бабка Нюра на память к сыну собирала. Тут Петровы на дом копили, после того, как старый сгорел. Это не моё. Если я отдам, я не просто бумажки отдам, веру людскую отдам. А человек без веры уже не человек. Скотина.
Он смотрел так пронзительно, что мне стало не по себе. В этом старике была непреклонная правда, та самая, за которую в этой стране всегда убивали первыми.
— Ты не отдашь ничего, отец, — сказал я твёрдо. — Убери мешок обратно.
Я встал, прошёлся по избе, осмотрел окна: маленькие, высоко посаженные. Дверь крепкая, если подпереть засовом, но принимать бой внутри дома было нельзя — закидают бутылками с бензином, и мы сгорим заживо. Встречать их нужно на подходе, в лесу. Там, где тьма становится моим союзником.
— Что ты задумал, внук? — спросил Прохор, пряча мешок обратно в тайник.
— Я разведчик, отец. Меня учили встречать гостей так, чтобы они забывали, зачем пришли.
Я открыл сумку, достал фонарь, нож и шнур.
— Рассказывай не всё. Где тут капканы поставить можно, где тропы глухие, где болота непроходимые.
Мы просидели до рассвета. Прохор чертил на столе углём карту прилегающего леса. Он знал каждую кочку, каждый овраг, каждую поваленную сосну в радиусе пяти километров. Рассказывал про волчьи ямы, вырытые ещё в семидесятых и заброшенные. Про старый колодец за огородом, про топь, которая даже в лютый мороз не замерзала из-за тёплых ключей. Слушая его, я выстраивал в голове план ночной операции. Разговаривать с ними я не собирался. Читать мораль тоже. Эти люди понимали только один язык — язык силы и страха. Я собирался преподать им урок, который они запомнят до конца своей короткой жизни.
Утром я вышел во двор. Снегопад прекратился. Мороз ударил с новой силой, сковывая свежий снег хрустящей коркой. Воздух был прозрачным и колючим, как битое стекло. Я обошёл избу, изучая следы, оставленные бандитами два дня назад. Они подъезжали прямо к калитке, значит, сегодня ночью сделают то же самое. Машина встанет здесь. Они выйдут уверенно, в безнаказанности, расслабленные, предвкушающие лёгкую добычу.
Я достал из кармана деревянного беркута, сжал в кулаке.
— Ну что ж, Гиря, — прошептал я, глядя на тёмную стену леса, — посмотрим, кто кого.
Везде мы готовились. Прохор достал тульскую двустволку, протёр её промасленной тряпкой и приготовил к бою. Сварил свой дурманный самогон. Жидкость получилась мутная, с резким запахом сивухи и сладковатым оттенком трав. Бутыль мы выставили на крыльцо, рядом положили краюху хлеба и кусок сала. Ловушка для жадных.
Я работал на улице, натянул капроновый шнур между двумя соснами на уровне груди, там, где они должны были идти от машины к дому. Замаскировал старую волчью яму тонкими ветками и снегом, расчистил пути отхода для себя. Я готовился к охоте. К ночной, тихой, беспощадной.
Когда солнце начало садиться, окрашивая снег в кроваво-красный, деревня словно вымерла окончательно. Ни звука, ни движения. Люди спрятались по своим норам, ожидая развязки. Мы сидели в избе в полной темноте. Прохор не стал зажигать керосиновую лампу. Только красные угли мерцали в печи, отбрасывая на стене длинные пляшущие тени.
— Боишься, внук? — тихо спросил старик из своего угла.
Я проверил ход затвора на пистолете. Щелчок в тишине прозвучал сухо и резко.
— Я перестал бояться десять лет назад, отец. В тот день, когда понял, что буду ходить на своих ногах. Теперь они скоро начнут бояться. И этот страх будет последним, что они испытают.
Часы не пробили девять вечера. Вдалеке, со стороны трассы, послышался нарастающий гул мощного мотора. Они ехали. Уверенные, наглые, голодные до чужих денег. Ехали грабить слабого старика. Они не знали, что на границе света и тьмы их уже ждёт смерть с позывным «Беркут».
Я встал, бесшумно открыл дверь и шагнул в ледяную сибирскую ночь. Мороз обжигал лёгкие при каждом вдохе. Я стоял за стволом вековой сосны, в двадцати шагах от калитки, и сливался с густой чернильной тенью тайги. Дышал ровно, через нос, направляя струи воздуха вниз, в воротник куртки, чтобы пар не выдал меня. Базовый навык разведки. Когда ждёшь врага в засаде, тело должно превратиться в камень. Сердце замедляет ритм, мышцы деревенеют, а разум очищается от любых мыслей, кроме одной: контроль периметра.
Тишину сибирской ночи разорвал натужный рёв двигателя. Снег под колёсами хрустел так громко, будто ломались кости. Два луча галогеновых фар прорезали темноту. Из мрака выходили остатки разбитых саней и тёмные окна избы Прохора. Чёрный внедорожник, тяжёлый, угловатый, остановился ровно там, где я и предполагал. У самой калитки, перегородив узкую колею. Двигатель заглох.
На секунду повисла короткая пауза, а затем двери хлопнули одна за другой. Их было четверо. Я изучал их системно, сканируя каждое движение, каждую деталь одежды. Я машинально просчитывал угрозу. Первый — водитель. Каренистый, в дутом пуховике, движения суетливые, неуверенные. Ружья в руках нет, скорее всего, ствол за поясом. Двое вышли с заднего сиденья. Один долговязый, в длинном кожаном плаще, с обрезом охотничьего ружья, который держал небрежно, стволом вниз. Другой, плотный, стриженый под ноль, в спортивном костюме под распахнутой курткой. В его руке тускло блеснул воронёный металл пистолета ТТ.
И, наконец, четвёртый. Гиря, главарь стаи. Он вышел с переднего пассажирского сиденья, неспешно потянулся, хрустнул шеей, сплюнул чистый снег. На нём была дорогая дублёнка и норковая шапка — хозяин положения. Эти люди привыкли иметь дело с напуганными коммерсантами и безответными работягами. Они приехали не на бой, они приехали забирать чужое, как мясники приходят на бойню. Но тайга — это не городская подворотня. Здесь их законы не работали. Здесь они были просто кусками тёплого мяса, слепыми и глухими.
— Эй, дед! — голос Гири разнёсся над заснеженными крышами, хриплый, прокуренный. — Время вышло, открывай, гости приехали!
Ответом был только свист ветра в еловых лапах. Изба стояла тёмная и немая, как склеп. Гиря махнул рукой подручным.
— Идите, выносите дверь. Если старый хрыч заперся, спалим хату к чертям, как договаривались. Деньги в подполе найдём, никуда не денутся.
Долговязый и стриженый двинулись к калитке, шли вразвалочку, громко переговаривались, совершенно не заботясь о маскировке. Поднялись по скрипучим ступеням, и тут стриженый остановился.
— Опа, Гиря, глянь-ка, — он хохотнул, указывая стволом пистолета на деревянную скамью у двери.
Там, ровно по центру, стояла пузатая бутыль из мутного стекла, заткнутая скрученной газетой. Рядом на чистой тряпице лежал ломоть ржаного хлеба и толстый кусок сала, припорошенный крупной солью. Гиря подошёл ближе, пнул ногой промёрзшую ступеньку, прищурился, разглядывая поляну.
— Мировую просит, старая гнида, — усмехнулся главарь. — Понял, что шутки кончились, решил задобрить.
— Пахнет знатно, — долговязый сглотнул слюну.
Он вытащил бумажную пробку, и резкий запах сивухи, смешанный с ароматом дурмана и белладонны, ударил в морозный воздух.
— На травах, видать.
— Ну так проверь, не отравлена ли, — хмыкнул Гиря.
Долговязый поднёс бутыль к губам и сделал три жадных глотка. Крякнул, вытер рот рукавом плаща и передал стекло стриженому. Тот тоже приложился, не отставая. Водитель, топтавшийся у калитки, подошёл поближе, протягивая руки.
— Оставьте глоток, мороз собачий.
Они пили жадно, жаром, смеясь и закусывая салом. Гиря бутыли не притронулся. Умнее или просто осторожнее своих псов. Стоял в стороне, покуривая сигарету и глядя на тёмные окна избы. Я смотрел на них из темноты и считал минуты. Прохор говорил, что настойка свалит взрослого качка минут через десять. Значит, у меня есть ровно десять минут, чтобы изменить расстановку сил. Пока они ещё стоят на ногах, но реакции уже начинают притупляться.
— Всё, хорош бухать, — бросил Гиря, отшвырнув окурок в снег. — Выносите дверь. А ты, — он кивнул пальцем долговязому, — обойди дом сзади. Вдруг старик через огород свалить надумает.
Долговязый недовольно поморщился, перекинул обрез из одной руки в другую и, проваливаясь по колено в снег, побрёл вдоль бревенчатой стены в сторону заднего двора. Туда, где начинался глухой лес. Туда, где ждал я. Ошибкой, за которую на войне платят жизнью, является разделять группу ночью в чужом лесу.
Я начал движение. Шаги были бесшумными. Ещё днём я проложил себе тропу, аккуратно продавив снег до самой земли, чтобы сейчас не издать ни единого звука. Скользил между деревьями как тень, обходя избу широкой дугой, чтобы встретить долговязого на углу огорода. Он шёл тяжело, дышал со свистом, матерился сквозь зубы, когда ветки кустарника цепляли за длинный кожаный плащ. По сторонам не смотрел, только себе под ноги.
Я замер за углом старой, покосившейся бани. Долговязый поравнялся со мной, расстояние — вытянутая рука. Я чувствовал кислый запах перегара. Всё заняло меньше двух секунд. Шаг, стремительный удар. Через мгновение он уже оседал в глубокий снег без единого звука. Он попытался дёрнуться, вцепился в мои руки, но было поздно. Короткая беззвучная схватка в сугробе, его тело обмякло, превратившись в тяжёлый безвольный куль.
Я не стал его убивать. Аккуратно опустил на снег, достал из кармана капроновый шнур. Ловко связал руки за спиной и стянул лодыжки армейским узлом. Вытащил из его кармана грязный носовой платок, забил в рот, зафиксировав кляп обрывком шнура. Затем подхватил под мышки и оттащил метров на десять вглубь леса, к старой волчьей яме, которую мы с Прохором замаскировали днём. Скинул вниз. Тело глухо стукнулось о мёрзлое дно. Выбраться оттуда со связанными руками он не сможет до весны. Один готов. Осталось трое.
Я подобрал брошенный обрез, выщелкнул патроны и зашвырнул бесполезное железо в сугроб. Затем бесшумно вернулся на позицию у угла избы. Со стороны парадного крыльца доносились глухие удары. Стриженый и водитель били ногами в дубовую дверь. Дверь, подпёртая изнутри толстым бревном, даже не дрожала.
— Крепкая, зараза, — тяжело дыша, выкрикнул стриженый. — Тут топор нужен или лом.
И тут время вышло. Настойка из дурмана начала действовать. Стриженый вдруг пошатнулся, шагнул назад, попытался опереться рукой о перила, но промахнулся. Пистолет выпал из ослабевших пальцев и глухо звякнул о деревянную ступеньку.
— Слышь, Гиря... — язык стриженного заплетался, словно он за секунду выпил литр спирта. — Меня чёт кроет, ноги ватные.
Он осел на крыльцо, заваливаясь набок. Голова мотнулась, ударилась о косяк, и он захрапел. Громко, раскатисто, пуская слюни на воротник куртки. Водитель, стоявший рядом, испуганно отшатнулся.
— Эй, Серый, ты чего? — Он потряс его за плечо, но тот был мёртв для этого мира. Дурман отключил его наглухо.
Гиря резко шагнул вперёд, лицо исказила гримаса злобы и внезапного понимания. Он то смотрел на пустую бутыль, затем на храпящего боевика.
— Отравил, сука, старая... — прошептал он, выхватывая из-под дублёнки пистолет. — Он их отравил!
Гиря пнул водителя в бедро.
— Чего встал?! Оружие его подбери!
Водитель трясущимися руками поднял ТТ стриженного, с опаской косясь. Страх начал проникать в их души. Они приехали пугать, а теперь пугались сами.
— Длинный! — заорал Гиря во всю глотку, оборачиваясь к тёмному лесу. — Длинный, мать твою, где ты? Сюда, бегом!
Ответом был лишь скрип старых сосен. Лес молчал. Долговязый не отзывался. Водитель начал пятиться к машине.
— Гиря... Гиря, ну его. Длинный пропал. Серый помер почти. Давай, валим отсюда, Гиря.
— Стоять! — рявкнул главарь, наводя пистолет на своего подчинённого. — Шаг сделаешь — башку прострелю. Нет тут никого, кроме этого деда. Длинный просто нажрался и в снег упал. Иди, найди.
Водитель сглотнул. Он переводил взгляд с чёрного дула на непроницаемую темень за огородом. Темнота пугала его больше, но ствол был ближе. Он неуверенно шагнул в сторону угла избы. Прямо на меня.
Я ждал. Сердце билось размеренно, без спешки. Водитель шёл, выставив перед собой пистолет, который дрожал в руке так сильно, что он вряд ли попал бы в сарай с двух метров. Тяжело дышал, глаза бегали из стороны в сторону, пытаясь пробить взглядом ночной мрак. Он пересёк линию света от фар и вступил в зону тени.
Я поднял с земли заранее приготовленный увесистый кусок льда. Выждал секунду и резким движением бросил его поверх крыши бани. Лёд с громким хрустом обрушился в сухие кусты, метрах в пятнадцати правее. Нервы бандита не выдержали. Он вскрикнул, резко развернулся на звук и в панике нажал на спуск. Выстрел разорвал тишину, оглушив всех. Вспышка дульного пламени на долю секунды осветила падающий снег. Пуля ушла в пустоту, срезав ветку рябины.
Этой секунды мне хватило. Пока он был ослеплён собственной вспышкой и оглушён выстрелом, я сделал два бесшумных шага. Ребром ладони ударил по запястью. Пистолет вылетел из его руки, упав в глубокий снег. Вторым движением — короткий сухой удар, отнимающий у противника равновесие и силы. Водитель рухнул как подкошенный, не издав ни звука. Сознание погасло быстрее, чем он успел понять, что произошло. Я схватил его за воротник пуховика и одним рывком затянул за угол бани, в полную темноту. Минус два человека. Ни выстрела, ни крови.
Гиря остался один. Он стоял посреди двора, оглушённый. Пар валил изо рта, глаза расширились. Он крутился на месте, держа пистолет двумя руками, направляя его то на лес, то на запертую дверь.
— Кто здесь?! — голос сорвался на визг. От прежней уверенности хозяина жизни не осталось и следа. Загнанная в угол крыса. — Выходи, сука, я вас всех положу!
Он выстрелил наугад. Пуля впилась в бревенчатую стену, выбив фонтанчик щепок.
— Выходи!
Я стоял в десяти шагах от него, скрытый тенью. Мог бы просто выйти и застрелить. Мог подойти сзади. Но смерть для таких слишком проста. Смерть ничего не учит. Учит страх. Когда вдруг понимаешь, что ты — никто. Я сделал глубокий вдох и произнёс. Голос прозвучал из темноты холодный, тяжёлый, как лязг затвора.
— Вы пришли за чужим. Теперь отдадите своё.
Гиря вздрогнул, резко развернулся на голос и выпустил ещё две пули в пустоту.
— Кто ты такой?! — Орал он, пятясь к внедорожнику. — Ты хоть знаешь, чьи люди? Хорь тебя из-под земли достанет. Вас в асфальт закатает!
— Хорь далеко, — ответил я, смещаясь на несколько метров в сторону, чтобы голос звучал уже с другой точки. — А тайга близка. И она голодная.
Гиря упёрся спиной в капот машины. Дёрнул ручку пассажирской двери, но в панике забыл, что заблокировал её изнутри. Дёргал снова и снова, не сводя безумных глаз с линии леса.
— Чего тебе надо?! — закричал он, срывая голос. — Бабки нужны? Забирай машину! Забирай всё! Только дай уйти!
Человек, который час назад обещал сжечь старика живьём, теперь скулил, торговался, предлагая всё, что имел, за свою никчёмную жизнь. Я не ответил. Позволил тишине давить на него. Тишина в тайге — страшное оружие. Она заползает в уши, проникает под череп, заставляет воображение рисовать самых жутких монстров.
Гиря не выдержал, скинул пистолет и начал стрелять. Один, второй, третий выстрел. Пули во все стороны, пока щёлкал пустой магазин. Он судорожно нажал на спуск ещё пару раз, отказываясь верить, что остался без защиты. Затем швырнул бесполезный кусок металла в снег и побежал. Не к калитке, не по дороге. В слепой панике ломанулся прямо через сугробы, в сторону замёрзшего болота, о котором предупреждал меня Прохор.
Я не стал его догонять. Вышел из тени на освещённый фарами снег. Подошёл к лежащему на крыльце стриженному. Забрал из его кармана запасной магазин. Поднял с земли пистолет Гири. Но всё ещё не кончилось. Болото, куда побежал главарь, не прощало ошибок. А я точно знал, где там можно пройти, а где трясина затянет человека с головой даже в двадцатиградусный мороз.
Я поправил куртку, проверил фонарь и неспешно, шаг за шагом, пошёл по его глубоким паническим следам. Снег под ногами почти не издавал звука. Я шёл по следам Гири не спеша, с размеренностью хищника, который знает: добыче некуда деться. Паника — худший советчик в тайге. Она заставляет человека сжигать драгоценный кислород, совершать лишние движения, терять ориентацию. Главарь бежал именно так. Слепо, тяжело, проламывая наст, оставляя за собой глубокий рваный борозды.
Лес густел. Сосны сменились чахлыми берёзами и зарослями ольхи. Воздух здесь стал другим. Морозная свежесть смешалась с гнилостным запахом сероводорода и прелой листвы. Я знал, куда он направляется. Прохор подробно описал это место. Тёплые подземные ключи не давали болоту промерзнуть до конца даже в самые лютые холода. Сверху оно затянулось обманчивой белой коркой, под которой пряталась бездонная ледяная трясина, смешанная с торфом и грязью.
Впереди раздался громкий треск ломающегося льда, а за ним — хриплый, полный ужаса крик. Я остановился. Выждал минуту, вслушиваясь в тишину. Крик перешёл в судорожное бульканье и хрипы, водяные всплески. Гиря попался.
Я включил тактический фонарь. Узкий ослепительно белый луч прорезал мрак и уперся в фигуру человека в метрах тридцати от меня. Главарь провалился по самую грудь. Дорогая дублёнка намокла и теперь тянула его на дно, как свинцовый панцирь. Он судорожно цеплялся за тонкие ветки мёртвого кустарника, но они ломались в окоченевших пальцах. Вода вокруг кипела от беспорядочных рывков. Чёрная жижа расползалась по белому снегу грязным пятном.
Я подошёл ближе, ступая только по тем кочкам, которые запомнил по схеме старика. Остановился в пяти шагах от края полыньи. Луч бил ему прямо в лицо. Глаза Гири были широко раскрыты. Зрачки сузились до точек. Кожа приобрела мертвенно-серый оттенок. От него исходил пар. Ледяная вода высасывала тепло с каждой секундой, парализуя мышцы, сковывая лёгкие.
— Помоги... — прохрипел он, выплёвывая грязную воду. Зубы стучали так сильно, что звук разносился по всей поляне. — Вытащи меня. Сука, вытащи!
Я стоял неподвижно, опустив пистолет.
— Час назад ты обещал сжечь старика, — голос звучал глухо, без всякого выражения. — В тайге нет места чувствам. Здесь есть только причины и следствия. Ты хотел забрать деньги, которые люди собирали по копейке. На операции, на памятники, на жизнь. Ты думал, что силён, потому что у тебя есть оружие и наглость.
— Я всё отдам! — закричал он, срываясь на визг. Пальцы левой руки соскользнули с ветки, и он погрузился по самые плечи. — Я заплачу, Хорь заплатит! Любые бабки, миллионы! Только кинь палку, я не хочу сдыхать в этом дерьме!
Он плакал, настоящими жалкими слезами. Человек, державший в страхе коммерсантов, считавший себя неприкасаемым, сейчас был просто комком замерзающей плоти, умоляющим о пощаде.
— Твои миллионы здесь ничего не стоят, — ответил я, глядя, как трясина медленно засасывает его. — Здесь другой банк, и он забирает долги биологические.
Я выждал ровно столько, чтобы холод добрался до самого его сердца, чтобы он осознал свою полную беспомощность, чтобы этот страх впечатался в его подкорку навсегда. Топить я его не собирался, я не палач, я солдат. Когда его движения стали вялыми, а глаза начали закатываться, я достал из кармана отмоток капронового шнура. Сделал петлю, размахнулся и бросил так, чтобы она легла прямо перед его лицом.
— Хватай зубами, если руки не держат, — скомандовал я.
Он вцепился в шнур мёртвой хваткой. Я намотал свободный конец на предплечье, уперся ногами в надёжный корень и потянул. Шнур натянулся, зазвенел. Болото неохотно, с чавкающим звуком, начало отдавать свою добычу. Я выволок его на твёрдый наст. Гиря лежал на снегу, свернувшись по-эмбриональному. Его рвало болотной водой. Он не мог ни говорить, ни сопротивляться. Я перевернул его на живот, стянул руки за спиной остатком шнура. Затем схватил за воротник мокрой, потяжелёвшей втрое дублёнки и поволок обратно к избе.
Во дворе картина была идеальной. Водитель лежал там же, связанный и приходящий в себя после удара. Стриженый храпел на крыльце, пуская пузыри. Долговязый сидел на дне волчьей ямы. Я бросил Гирю у колеса его же внедорожника. Затем одного за другим собрал всю бригаду в центре двора. Стриженого пришлось тащить волоком и приводить в чувство горстью колючего снега в лицо. Он мучительно хлопал мутными глазами, не понимая, где находится. Долговязого вытащил из ямы. Он дрожал, кожаный плащ задубел на морозе. Водитель сидел на коленях, опустив голову, и тихо скулил. Четверо бандитов. Элита криминального мира областного центра. Теперь они напоминали избитых, мокрых бродячих псов.
Я обошёл их, собирая оружие. Два пистолета, обрез, складные ножи. Всё полетело в глубокий сугроб за забором. Весной растает и сгниёт от ржавчины. Гиря немного придя в себя, попытался поднять голову. Губы у него были синими.
— Что... Что ты с нами сделаешь? — выдавил он.
Я не удостоил его ответом. Подошёл к чёрному внедорожнику. Машина, купленная на деньги, выбитые из несчастных людей, символ их мнимого превосходства. Открыв багажник, порылся в вещах и нашёл то, что искал. Пластиковые двадцатилитровые канистры с бензином. Я распахнул двери внедорожника и щедро облил салон бензином из канистры, готовя для незваных гостей прощальный костёр. Резкий химический запах ударил в ноздри, перебивая аромат тайги.
Бандиты смотрели на меня расширенными от ужаса глазами. Они поняли, что сейчас произойдёт. Я подошёл к Гире, схватил за воротник и вздёрнул на колени.
— Смотри, — приказал я. — Смотри внимательно.
Я достал из кармана охотничью спичку. Черкнул о коробок, яркое пламя вспыхнуло в темноте. Бросил спичку в открытую дверь салона. Огонь схватил мгновенно. Раздался глухой утробный хлопок, и салон превратился в ревущую печь. Пламя жадно пожирало пластиковую обшивку. Жар ударил по нашим лицам, растапливая снег в радиусе десяти метров. Чёрный дым повалил клубами в звёздное небо. Стёкла лопались с треском, похожим на выстрелы.
Гиря стоял на коленях в снегу. Отражение огня плясало в его сломленных глазах. Он смотрел, как горит его сила и защита.
— Вы любите забирать чужое, — голос мой перекрывал гул пламени. — Думаете, мир принадлежит вам. Но в этом лесу вы — никто. Пустое место.
Я достал нож. Шагнул к ним и одним движением разрезал путы на ногах. Руки оставил связанными за спиной.
— До трассы сорок километров, — сказал я, указывая лезвием на север, в сторону старой заброшенной лесовозной просеки. — Дороги там нет, только снег по пояс и волки. Пойдёте прямо и не остановитесь — к утру выйдете к людям. Вся надежда отдохнуть, замёрзнете насмерть. Попытаетесь вернуться сюда — церемониться не стану.
Водитель поднял на меня заплаканное лицо.
— Мы же не дойдём, сдохнем там. У него... — он кивнул на Гирю, — вся одежда мокрая.
— Значит, понесёте его на себе, — отрезал я. — Или бросите, решайте сами. Вы же братья, вы же бригада. Вот и проверим, чего стоит ваша братия, когда на кону собственная шкура.
Я сделал шаг назад, уходя в тень, подальше от света костра.
— Пошли, — скомандовал я. — Если ваш хозяин Хорь спросит, куда делись его машины и его деньги, скажите ему правду. Скажите, что вас прибрала тайга.
Они поднимались тяжело, спотыкаясь, падая и снова вставая. Никто не произнёс ни слова угрозы. Никто не попытался броситься на меня. В них не осталось ничего человеческого, только голый инстинкт выживания. Долговязый и стриженый подхватили обледеневшего главаря под руки. Водитель пошёл впереди, пробивая тропу в глубоком снегу. Они побрели прочь от спасительного огня, в непроглядную стыль северного леса.
Я смотрел, как их силуэты растворяются во мраке. Шансов у них немного, я это понимал. Тайга не прощает тех, кто приходит в неё с грязными мыслями. Но я дал им выбор, тот самый, которого они никогда не давали своим жертвам. Джип догарал, металл корёжился, краска шла пузырями. Жар был таким сильным, что мне пришлось отойти к самому крыльцу.
Дверь избы скрипнула. На пороге появился Прохор, в старом ватнике, поверх которого накинул шерстяной платок. В руках держал кружку с горячим чаем. Старик посмотрел на полыхающие останки машины, затем перевёл взгляд на следы, уходящие в лес.
— Ушли? — тихо спросил он.
— Ушли, отец, — ответил я, пряча нож в ножны. — И больше не вернутся.