Римма позвонила в четверг вечером.
Соня в этот момент сидела на диване с книгой и кружкой чая. Диван был старый, но любимый — серый, с широкими подлокотниками, купленный три года назад на распродаже и с тех пор занимавший ровно столько места, сколько нужно.
— Сонечка, я завтра буду в вашем городе по делам. На пару дней. Пустишь?
Соня не успела ответить.
— Мы же родня, — добавила Римма.
Римма приехала в пятницу в половине второго. Соня открыла дверь и увидела: два баула — один синий, один клетчатый, оба большие, дорожную сумку через плечо и пса. Пёс был рыжий, среднего размера, с видом человека, который везде чувствует себя дома.
— Это Барон, — сказала Римма. — Он тихий.
Барон прошёл мимо Сони в квартиру, обнюхал диван и лёг на него.
— Он не кусается, — добавила Римма и вкатила первый баул.
Соня посторонилась.
Потом закрыла дверь.
Потом долго смотрела на свою прихожую, в которой теперь стояли два баула, дорожная сумка и мокрый зонт Риммы, прислонённый к стене.
— Чай поставишь? — крикнула Римма с кухни. — Я с дороги.
— Да, — сказала Соня.
Она поставила чайник.
В субботу Римма попросила Соню сходить в аптеку — у неё давление, и таблетки кончились. Соня сходила. Принесла таблетки, заодно купила корм для Барона, которого не было в списке, но Римма сказала, что забыла предупредить.
В воскресенье Римма попросила Соню позвонить в какую-то контору и уточнить часы работы.
В понедельник Соня позвонила.
— Там такая волокита, Сонечка, ты не представляешь. Ещё дня три, не больше.
— Хорошо, — сказала Соня.
Она сидела на кухне с кофе. Римма в этот момент занимала плиту — жарила котлеты. Запах стоял плотный, масляный. Сковородка была Сонина, любимая, с толстым дном.
— Ты не против, что я котлеты? — спросила Римма уже после того, как котлеты шкворчали на огне.
— Нет, — сказала Соня.
Она допила кофе стоя, у раковины. Её стул занимала Римминa сумка.
Диван пострадал в среду.
Соня пришла с работы и увидела на левом подлокотнике длинный рваный след. Обшивка торчала клочьями. Барон лежал рядом с видом полного непричастия.
— Барон, — позвала Соня.
Пёс поднял голову.
— Он поскрёб немного, — отозвалась Римма из кухни. — Он иногда так делает. Ничего страшного, ткань зашить можно.
Соня стояла над диваном. Смотрела на клок серой ткани на полу.
Подняла его.
Положила на подлокотник.
Прошла на кухню. Налила воды. Выпила.
— Ты расстроилась, — сказала Римма. Не вопрос — утверждение, произнесённое с интонацией человека, который считает чужое расстройство некоторым преувеличением.
— Нет, — сказала Соня.
Она не расстроилась. У неё не было слов для того, что она чувствовала. Что-то тихое и очень твёрдое — как стена, которую долго не замечаешь, пока не упрёшься.
В четверг Римма попросила постирать её блузку — «руки болят, не могу крутить». Соня постирала. Повесила сушиться в ванной, где уже висело Римминo бельё — три дня как висело, не снималось.
В пятницу Соня обнаружила на своей полке в шкафу чужую чашку. Белую, с синим цветком, привезённую в одном из баулов. Чашка стояла там, где Соня держала свою — голубую, без рисунка, купленную в маленьком магазине у метро два года назад.
Своя чашка стояла на подоконнике.
Соня взяла её. Подержала.
Поставила обратно на подоконник.
Пошла в комнату. Посмотрела на диван с рваным подлокотником. На Барона, который спал посередине. На два баула у стены — синий и клетчатый, они так и не были убраны, просто отодвинуты к стене и там обосновались.
Потом Соня посмотрела на квартиру целиком.
Тридцать два квадратных метра. Её. Купленные четыре года назад, выплачивать ещё восемь лет. Стены, которые она красила сама. Полки, которые вешал сосед Серёжа за бутылку хорошего вина. Диван с широкими подлокотниками.
Она не узнавала квартиру.
Римма была на кухне. Пила чай, смотрела что-то в планшете, который лежал на подставке на Сониной разделочной доске.
Соня вошла. Взяла со стола листок — тот, что лежал у холодильника под магнитом, для списков покупок. Взяла ручку.
Написала дату. Протянула Римме.
Римма посмотрела на листок. Потом на Соню.
— Это что?
— Дата, — сказала Соня. — Послезавтра. Тебе нужно уехать послезавтра.
Римма отложила планшет. Сложила руки на столе.
— Сонечка, у меня ещё не решились дела.
— Я слышу, — сказала Соня. — Послезавтра.
— Мы же родня, — сказала Римма. Голос у неё был ровный, почти удивлённый. Этим словам раньше не нужны были аргументы. Они сами по себе были аргументом.
Соня кивнула.
— Родня. Послезавтра.
Она забрала листок. Прикрепила обратно под магнит на холодильник. Так, чтобы было видно.
Поставила чайник.
Встала у окна.
Римма молчала за спиной. Долго. Планшет она больше не взяла.
Римма уехала в субботу утром.
Собрала баулы — синий и клетчатый. Застегнула дорожную сумку. Пристегнула Барона к поводку. Барон покрутился у дивана, понюхал подлокотник с рваной обшивкой и потрусил в прихожую.
В дверях Римма обернулась:
— Ты изменилась, Соня.
— Да, — сказала Соня.
Дверь закрылась.
Соня постояла в прихожей. Потом прошла на кухню. Поставила разделочную доску на место.
Взяла с подоконника свою голубую чашку. Поставила на полку.
Убрала белую с синим цветком в пакет — потом отдаст при случае.
Налила кофе. Села за стол. На своё место, где не стояло ничьих сумок.
За окном была обычная суббота. Люди шли по тротуару. Кто-то выгуливал собаку. Кто-то нёс пакеты из магазина.
Соня пила кофе.
Тишина была её.