Она позвонила в марте. Я не знала, как её называть. Это оказалось важнее, чем я думала.
Та, что позвонила
Номер был незнакомый. Я почти не беру незнакомые – спам, реклама. Взяла, потому что ждала из поликлиники.
– Алло.
– Здравствуй. Это... это Вера. Вера Николаевна Сомова. Я твоя мама.
Я стояла в коридоре в куртке – только пришла с работы. За спиной закрытая дверь, впереди вешалка, на вешалке мужнин шарф.
– Я вас слушаю, – сказала я.
Не «мама». Не имя. «Вас слушаю».
Она говорила долго. Я не запомнила порядок – слова приходили волнами. Нашла через соцсети. Думала обо мне все эти годы. Жизнь не сложилась. Сейчас трудно. Болезнь, деньги, одна совсем одна.
Я стояла и смотрела на мужнин шарф.
Серый, в клетку. Я купила его три года назад в переходе, он сказал – зачем, у меня есть шарф. Я сказала – тот старый совсем. Он носит этот, не снимает с октября по апрель.
– Ты меня слышишь? – спросила она.
– Слышу.
– Я знаю, что у тебя всё хорошо. Я рада. Правда рада. Я просто хотела познакомиться.
Я сказала: хорошо. Я перезвоню.
Положила трубку. Сняла куртку. Повесила.
Пошла на кухню. Поставила чайник. Смотрела, как он закипает.
Что я знала
Я знала с восьми лет.
Мама – моя настоящая мама, Людмила Ивановна – сказала сама. Мы сидели на кухне, она чистила картошку, я делала уроки. Она сказала: Наташ, я хочу тебе кое-что рассказать. И рассказала.
Я помню, что не заплакала. Помню, что спросила: а почему она отдала? Мама сказала: не знаю. Наверное, не смогла.
Я подумала и спросила: а ты смогла бы меня отдать?
Мама отложила картошку. Сказала: нет.
Я вернулась к урокам.
Потом, конечно, было всякое – в подростковом возрасте я доставала маму этим. Кричала: ты мне не настоящая мать. Она молчала. Один раз ушла в комнату и закрыла дверь. Я стояла в коридоре и слышала, как она плачет тихо – чтобы я не слышала.
Я слышала.
Утром она вышла и сделала блинчики. Мои любимые, с творогом. Ни слова про вечер.
Мне было пятнадцать. Я была дурой.
Потом выросла. Стала не дурой – или другой дурой, это отдельный вопрос. Маму я не называла мамой только в те полгода в пятнадцать лет. Больше никогда.
А теперь стояла на кухне и думала: вот она нашлась. Та, что не смогла.
Муж
Серёжа вернулся в восемь.
Я всё ещё сидела на кухне. Чай давно остыл. Он вошёл, посмотрел на меня, снял куртку, сел напротив.
– Что случилось?
Я рассказала.
Он слушал не перебивая. Это я в нём всегда ценила – умеет слушать до конца, не торопится с ответом.
Потом помолчал. Спросил:
– Чего она хочет?
– Пока сказала – познакомиться.
– Пока, – повторил он.
Я кивнула.
Он встал, поставил чайник, заварил нам обоим. Поставил кружки. Сел.
– Ты как?
– Не знаю.
Это была правда. Я не знала. Внутри было что-то странное – не горе, не злость. Что-то похожее на головокружение. Как будто земля не двинулась, но ты вдруг понял, что она могла.
– Я не обязана с ней встречаться, – сказала я.
– Нет.
– Но если не встречусь – я не узнаю.
– Что узнаешь?
Я подержала кружку.
– Не знаю. Что она за человек. Почему.
Серёжа смотрел на меня. Сказал осторожно:
– Наташ, ты имеешь право не хотеть знать.
Я кивнула.
Но позвонила ей на следующий день.
Встреча
Мы встретились в кафе. Её выбор – она написала адрес.
Я пришла раньше. Сидела, смотрела на дверь. Думала: узнаю ли. Не знала, как она выглядит.
Узнала.
Она вошла – невысокая, в тёмном пальто, немного сутулая. Лет шестидесяти. Я смотрела на её лицо и думала: вот откуда у меня нос. Вот откуда руки – длинные пальцы, я всегда не любила свои руки.
Она увидела меня. Остановилась.
– Наташа.
– Здравствуйте.
Мы сели. Заказали кофе. Она говорила – много, торопливо. Про жизнь, про то, как было тяжело, про мужей, которые уходили, про работу, которой не было. Про болезнь – что-то с почками, дорогое лечение.
Я слушала.
Потом она сказала:
– Ты моя кровь. Я думала о тебе всё время. Ты же понимаешь – я не от хорошей жизни тогда.
Я смотрела на неё.
– Вам нужны деньги, – сказала я.
Она не отвела взгляд. Сказала:
– Я не прошу много. Сколько сможешь.
Я взяла кофе. Сделала глоток. Поставила.
Она смотрела на меня – внимательно, с надеждой, немного с жалостью ко мне или к себе, я не поняла.
Я думала: кровь. Она говорит – кровь. Нос у меня её, руки её. Это правда. И больше ничего – больше ни одной общей вещи на всём белом свете.
Я сказала:
– Я подумаю. Дайте мне время.
Она дала.
Ночь
Я не спала.
Серёжа спал рядом, дышал ровно. За окном шёл дождь – апрель, холодный ещё.
Я лежала и думала.
Думала про маму – про Людмилу Ивановну. Она сейчас в Туле, у сестры – переехала два года назад, после того как вышла на пенсию. Мы говорим по воскресеньям. Она спрашивает про Серёжу, про работу, я рассказываю. Она смеётся над своей сестрой, которая заставляет её есть по расписанию. Мы говорим долго, иногда полтора часа.
Я подумала: она знает, что я люблю. Знает, что мне нельзя рано вставать – я злая. Знает, что я плачу на глупых фильмах и не плачу там, где надо. Знает про страх высоты, про экзамен в девятом классе, про первого мальчика, которому я позвонила и молчала в трубку.
Вера Николаевна Сомова знает мой нос.
Я лежала и чувствовала, как что-то во мне становится на место. Не со щелчком – тихо, как вода находит уровень.
Кровь. Она сказала – кровь.
Но мама держала меня за руку в больнице в двенадцать лет. Сидела всю ночь – я помню, как просыпалась и видела её в кресле, она не уходила. Кровь тут была ни при чём.
Кровь вообще была ни при чём.
Я закрыла глаза.
Что я ей сказала
Я позвонила в пятницу, утром.
– Вера Николаевна. Я думала.
– Да, – сказала она. Голос напряжённый.
– Я не дам денег.
Тишина.
– Наташа...
– Подождите. Я скажу до конца.
Она замолчала.
– Я не злюсь на вас, – сказала я. – Правда. Я понимаю, что тогда было тяжело. Я не знаю, как было, и не буду судить. Но вы позвонили не потому что хотели меня увидеть. Вы позвонили потому что нужны деньги. Это разные вещи.
Она молчала.
– Мне жаль, что вам трудно. Но я вам ничего не должна.
– Я твоя мать, – сказала она. Тихо, но твёрдо.
Я подержала трубку.
– Нет, – сказала я. – Вы женщина, которая меня родила. Моя мать живёт в Туле.
Она не ответила.
Я сказала:
– Всего вам хорошего.
И положила трубку.
Воскресенье
В воскресенье я позвонила маме.
Она взяла сразу – они с сестрой были на кухне, я слышала фон, голос тёти Гали.
– Наташка! Мы как раз про тебя говорили.
– Хорошее?
– Исключительно. Как ты?
– Хорошо, – сказала я. – Мам, я просто хотела сказать...
Я остановилась.
– Что? – она немного встревожилась. – Наташ, что случилось?
– Ничего не случилось. Я просто хотела сказать, что люблю тебя. Просто так.
Она помолчала секунду. Потом сказала мягко, с улыбкой – я слышала улыбку:
– Я тебя тоже, дурочка. Ты точно в порядке?
– В порядке.
– Серёжа как?
– Серёжа в порядке.
– Ладно. Мы тут с Галей пироги затеяли, приедешь на следующей неделе?
– Приеду.
– Давай. Целую.
– Целую, мам.
Я убрала телефон.
За окном было воскресное утро – тихое, светлое, без дождя. Серёжа спал ещё. На кухне тикали часы.
Я поставила чайник.
Слово «мама» я произнесла дважды за один звонок.
Как всегда.