– Мам, это просто случайность, не нагнетай.
Алиса сжала салфетку в кулаке. Пальцы онемели мгновенно – она даже не сразу поняла, что держит, а что уже уронила. По коже побежал знакомый холодок, тот самый, который всегда появлялся первым, ещё до отёка. Как будто кто-то провёл мокрой кисточкой по внутренней стороне щеки. Она ненавидела этот момент – зазор между нормой и приступом, когда сознание ещё ясное, а тело уже проваливается в чужую, враждебную физику.
Губы уже немели. Горло сжималось – будто кто-то затягивал на шее удавку. Она сунула руку в сумку, нашарила блистер с антигистамином. Пальцы плохо слушались, таблетки выскальзывали, как льдинки. Выдавила одну, вторую. Проглотила сухим ртом. По пищеводу прокатился горький, меловой привкус.
За столом воцарилась тишина. Такая плотная, что слышно было, как на кухне гудит холодильник – низко, натруженно, с перебоями. Алиса вдруг отчётливо различила этот звук, потому что собственное дыхание превратилось в тонкий свист, почти неслышный. Ещё минуту назад здесь пахло корицей и топлёным маслом, а теперь она не чувствовала ничего, кроме металлического привкуса паники во рту.
Свекровь сидела напротив и смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Идеальный образ перепуганной старушки – ничего лишнего. Даже губу прикусила для убедительности. Алиса смотрела на неё сквозь пелену выступивших слёз и думала: «Сейчас ты скажешь про доску. Ты всегда говоришь про доску. У тебя сценарий». Она знала этот взгляд – натренированный, отрепетированный перед зеркалом. Слишком ровный испуг, без суеты, без лишних движений. Настоящий испуг всегда чуть-чуть неопрятен.
– Боже, – голос свекрови дрогнул ровно на той ноте, на которой нужно, – это, наверное, разделочная доска! Я забыла её помыть после орехового печенья!
Алиса молчала. Она ждала, пока лекарство начнёт работать. С каждой секундой дышать становилось легче. Воздух снова появился в комнате – тёплый, с примесью выпечки и маминых духов. Свекровь всегда душилась одними и теми же – «Красная Москва», тяжёлый ретро-аромат, от которого у Алисы не было аллергии, но хотелось чихать просто из чувства протеста.
– Прости, я такая рассеянная! – свекровь всплеснула руками, будто дирижировала оркестром собственного оправдания.
Муж – Никита – положил ладонь на плечо матери:
– Ничего страшного, это случайность.
Алиса посмотрела на него. Он уже принял сторону. Даже не задумался. Его рука на мамином плече лежала так привычно, так по-хозяйски, будто он всю жизнь только это и делал – загораживал её от любой ответственности. В груди у Алисы шевельнулось что-то холодное и очень старое. Профессиональное. «Следи за руками, – сказала она себе. – Сейчас он погладит её по спине. Раз, два. Ровно два раза. Как в прошлый раз». Он погладил.
Она перевела взгляд на разделочную доску. Та стояла на сушилке. Чистая. Вымытая. Даже капли воды ещё не высохли – блестели под лампой мелкими бисеринами. Свекровь мыла её перед каждой готовкой – это была коронная привычка, о которой она трубила на каждом обеде: «Я не могу готовить в грязной посуде, это же опасно!» Алиса помнила, как в первое Рождество свекровь при ней трижды ополоснула доску кипятком и проговорила: «Я своих мальчиков берегу». Тогда это звучало трогательно. Теперь иначе.
Алиса опустила глаза на салфетку в своей руке. Внутри – надкушенный кусок шарлотки. Мякиш ещё хранил тепло, влажный, ноздреватый. Яблочная долька выскользнула и прилипла к бумаге. Она смотрела на этот кусок и чувствовала, как в ней просыпается азарт – тот самый, давно забытый, с прежней службы. Сладкое предвкушение охоты.
Она аккуратно сложила салфетку, будто вытирала рот, и сунула в карман джинсов. Потом встала из-за стола. Джинсовая ткань нагрелась от тела, и сквозь неё проступил контур сложенной бумаги – маленький квадрат, вещественное доказательство.
– Выйду проветрюсь.
В туалете пахло лавандовым освежителем – приторно, до рези в глазах. Свекровь всегда покупала один и тот же, будто запах лаванды мог замаскировать всё остальное. Алиса достала из сумки зип-пакет – носила с собой для аптечки. Переложила туда салфетку с остатками пирога. Застегнула. Пластик щёлкнул. Этот звук показался ей самым важным за весь вечер – тихий, сухой, окончательный. Спрятала обратно.
Потом посмотрела на себя в зеркало. Кафельная плитка на стене была холодной, и Алиса прижалась к ней ладонью, чтобы заземлиться. Кафель отозвался прохладой, гладкий, чуть шершавый по швам. Она считала такие мелочи машинально – старая привычка: в любой незнакомой обстановке первым делом оценивай текстуры и расстояния.
Губы всё ещё были припухшими. Но глаза уже не блестели испугом. В них появилось то выражение, которое Алиса помнила по прошлой жизни, – холодное, цепкое, ничего не упускающее. Она не видела этого взгляда у себя с тех пор, как уволилась. Думала, что потеряла его навсегда вместе с удостоверением. Оказалось – нет. Такие вещи не пропадают. Они просто дремлют.
Она улыбнулась отражению. Провела пальцем по краю раковины – керамика была сухой, чуть шероховатой от известкового налёта. Свекровь не мыла раковину после утренней готовки. Ещё одна деталь в копилку.
– Ну что, мама, – сказала она шёпотом, – поиграем.
***
Через неделю позвонила свекровь.
– Алисочка, приходи на девичник! Я, ты и Лена. Только девочки. Я приготовлю тот суп-пюре, который ты любишь.
Голос – сладкий, как сироп перед горьким лекарством. Алиса прижала трубку плечом к уху и продолжала резать огурец на доске. Нож мерно стучал по дереву. «Ты даже паузы расставляешь там же, где в прошлый раз, – подумала она. – Перед словом „любишь“ – задержка на полсекунды. У тебя интонационный шаблон».
Алиса согласилась.
За час до выхода она зашла в ванную и проверила содержимое сумки. Расстегнула молнию – она скользнула плавно, без заеданий. Диктофон – на месте, в боковом кармашке. Чистые зип-пакеты – три штуки, прозрачные, без единой царапины. Стерильные ватные палочки. Блокнот. Ручка. Она пересчитала предметы вслух, как в оперативные времена: раз, два, три. Порядок успокаивал. Маленький островок контроля посреди хаоса.
Никита спросил:
– Ты чего собираешься, как на спецзадание?
– На обед к твоей маме, – ответила Алиса. – Там и спецзадание.
Он не понял. Засмеялся. У него был лёгкий смех, беззаботный – раньше Алису это умиляло, а теперь наводило на мысль о том, как хорошо живётся людям, которые ничего не замечают. Она вдруг почувствовала укол зависти. И сразу же погасила его. Зависть – плохой советчик в расследовании.
В доме свекрови пахло сливками и чесноком. В прихожей, как всегда, горел верхний свет – слишком яркий, беспощадный. Алиса разулась и на секунду задержалась, прислушиваясь к звукам из кухни: бульканье супа, звон ложки о кастрюлю, шаги – мягкие, в тапочках. Свекровь всегда ходила по дому бесшумно, как медсестра в ночную смену. Стол был накрыт на троих – белая скатерть, салфетки, свечи. Красиво. Скатерть накрахмалена до хруста, пахнет кондиционером для белья. Алиса машинально провела по ней пальцем – ткань отозвалась приятной жёсткостью.
Свекровь вынесла супницу. Пар поднимался над ней густой, сливочный, с зеленоватыми разводами от шпината.
– Я всё проверила. Никаких орехов. Ручаюсь своей головой.
Алиса взяла половник. Металл был тёплым, нагрелся от супа. Она посмотрела на своё отражение в его выпуклом боку – смешное, искажённое. Налила себе половину тарелки.
На поверхности супа плавала жирная плёнка. Маслянистая, с перламутровыми разводами. Алиса опустила ложку. Перемешала. Ложка царапнула дно – звук тонкий, фарфоровый. На дне тарелки, в тени от кусочка картошки, лежала крошка. Маленькая. Жёлто-коричневая. Не растворённая, не разварившаяся – цельная. Она лежала там, как маленькая бомба.
Алиса замерла. В висках застучало. Она подумала: «Вот так это и выглядит. Никакой драмы. Просто крошка в супе. Кто угодно пропустил бы. Кто угодно – но не тот, у кого от такой крошки закрывается горло».
– Что-то не так? – спросила золовка Лена.
– Нет, просто не голодна почему-то, – Алиса отодвинула тарелку. Фарфор скользнул по скатерти с мягким шипением. – Мам, а вы точно ничего не добавляли?
– Боже упаси! – свекровь округлила глаза. – Я же забочусь о твоём здоровье.
«О моём здоровье, – повторила про себя Алиса. – Ты произносишь это слово с той же интонацией, с какой говорят „о твоей безопасности“ сотрудники органов перед тем, как надеть наручники. Я эту интонацию знаю. Я её сто раз слышала».
Она кивнула и незаметно сунула руку в сумку. Пальцы нашли ватную палочку мгновенно – по памяти, не глядя. Под столом сделала мазок с края своей тарелки. Вата стала влажной, чуть маслянистой. Алиса осторожно убрала палочку в пакет, стараясь не коснуться образца пальцами.
Потом спросила:
– Лена, вы пробовали суп?
– Нет, я на диете.
– А мама?
Свекровь замерла на секунду. Пауза была крошечной, почти незаметной. Но Алиса её засекла. Внутренний секундомер сработал автоматически: «Точка входа в оправдание. Сейчас будет слово „ложечку“».
– Я на пробу. Только ложечку.
– Значит, никто, кроме меня, не ел, – улыбнулась Алиса. – Повезло мне.
«Повезло мне, – повторила она мысленно. – Сарказм – плохая маскировка, Алиса. Но сегодня можно. Сегодня уже можно».
Через три дня свекровь приехала сама. С банкой варенья. Алиса услышала её шаги по лестничной клетке – быстрые, мелкие, шаркающие. Так ходят люди, которые хотят, чтобы их приход заметили, но не осудили за шум.
– Я сварила специально для тебя! – она поцеловала Алису в щёку. Губы у свекрови были сухими и тёплыми. – Абрикосовое, без сахара почти. Полезное.
Алиса взяла банку. Стекло было прохладным, чуть влажным от конденсата. Крышка была приоткрыта. На горлышке – подтёки. Липкие. Она провела по ним подушечкой пальца – палец тут же приклеился. Сладко. И что-то ещё, едва уловимое, мажущееся. Масло.
Свекровь всегда стерилизовала банки наглухо. Сама хвасталась: «Мои закатки и через десять лет не портятся». Алиса помнила, как в первый год после свадьбы свекровь подарила ей книгу рецептов домашнего консервирования с дарственной надписью: «Береги моего сына». Варенье в той книге всегда закатывали герметично.
Никита вышел из кухни с чашкой чая. От чая поднимался пар, пахло бергамотом. У него была любимая кружка – синяя, с отбитой ручкой, он принципиально не давал её выбросить. Алиса заметила, как он прижимает кружку к груди, будто щит.
– О, мама, варенье привезла? Давай откроем.
– Не сейчас, – свекровь замахала руками. Движения были слишком быстрыми, суетливыми. – Это Алисе.
– Давай вместе, – Алиса взяла ложку. – Мне одной много.
Она открыла банку при муже. Крышка поддалась с лёгким хлопком – слишком лёгким для заводской закатки. Воздух из банки вышел с едва слышным шипением. Зачерпнула ложку с самого верха – там, где варенье соприкасалось с воздухом. Протянула Никите. На секунду залюбовалась тем, как янтарная капля дрожит на краю ложки, не падая.
– Попробуй.
Муж съел. Облизнулся.
– Нормальное.
Тогда Алиса взяла второй ложкой с края. Провела по стенке банки. Металл оставил на стекле прозрачную полоску. Туда, где было меньше всего варенья. Поместила в рот. Вкус был обычным – сладким, с кислинкой. Абрикос. Ничего подозрительного.
Через десять секунд язык начало жечь.
Она не стала жевать. Выплюнула в салфетку. Спрятала в зип-пакет. Пакет был холодным и гладким, она запечатала его тщательно, выдавив воздух до последнего пузырька.
Никита нахмурился:
– Опять?
– Не знаю, – Алиса закрыла банку крышкой. – Может, перекрёстная аллергия. Надо провериться.
Она достала ватную палочку и аккуратно протёрла горлышко банки – там, где были подтёки. Палочка заскользила по стеклу с тихим, вязким звуком. Палочку – в отдельный пакет.
Свекровь смотрела на это, но ничего не сказала. Её лицо было неподвижным, только ноздри чуть раздувались. Алиса заметила, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в ремешок сумки. «Ты боишься, – подумала Алиса. – Правильно боишься. Я бы на твоём месте тоже боялась».
Через три недели Алиса сидела одна на кухне. Ночь была глубокая, за окном ветер гнал по асфальту сухие листья – они шуршали, царапали дорогу. В доме было тихо, только холодильник урчал, как большой довольный кот. Алиса заварила себе чай. Чашка обжигала ладони, но она не отпускала её – это тепло было единственным, что не давало ей сорваться в дрожь.
На столе лежали три заключения лаборатории. С мокрыми печатями. Подписями экспертов. Цифрами и графиками. Бумага была плотной, глянцевой, пахла типографской краской и чем-то медицинским.
В шарлотке – арахис. Концентрация говорит о намеренном добавлении, а не о случайном загрязнении.
В супе – арахис. Следы найдены в образце с края тарелки.
В варенье – арахис. Следы обнаружены и в самом варенье, и на горлышке банки.
Она прочитала каждое заключение по три раза. Медленно, по строчкам, будто учила наизусть. Пальцем водила по цифрам, по графикам, по подписям экспертов. «Вот и всё, – подумала она. – Три эпизода. Систематичность. Умысел. Этого хватит». На душе было странно: не радость, не злость, а какая-то сухая, протокольная удовлетворённость. Будто закрыла сложное дело и теперь можно сдать папку в архив.
Потом открыла ноутбук и арендовала переговорную в коворкинге на завтра с десяти до двенадцати. Нейтральная территория. Без свекровиного «я тут хозяйка». Клавиши под пальцами стучали ровно, чётко – она печатала быстро, не глядя. Ещё один навык, который никуда не делся.
В одиннадцать вечера она подошла к спящему Никите и потрясла его за плечо. Плечо было тёплым, расслабленным. Во сне он выглядел моложе – мальчишка, а не муж.
– Завтра в девять утра поедем. У меня важный разговор.
– О чём?
– О здоровье, – сказала Алиса. – И о твоей маме.
Муж хотел спросить ещё что-то, но она выключила свет. В темноте он вздохнул и перевернулся на другой бок. Алиса ещё долго лежала с открытыми глазами и слушала, как ветер шуршит листьями за окном. Где-то далеко, на соседней улице, залаяла собака – один раз, другой, и замолчала. Обычная ночь. Последняя ночь перед тем, как всё изменится.
В переговорной пахло кофе и дешёвым пластиком. Кондиционер гудел монотонно, с присвистом – где-то в вентиляции застряла бумажка. Алиса оглядела помещение: серые стены, белая доска для маркеров, четыре стула, стол. Ничего лишнего. Идеально. Ни одной детали, за которую можно зацепиться взглядом и отвлечься.
Она включила диктофон. Кнопка щёлкнула под пальцем мягко, податливо. Поставила на стол. Красный огонёк замигал, как сердцебиение.
– Что это? – спросил Никита.
– Страховка, – ответила она. – Сядь.
Муж сел. Потянулся к папке на столе, но Алиса убрала руку. Папка была тяжёлой, бумага – плотной. Она чувствовала этот вес и он придавал ей уверенности.
– Сначала звонок.
Она набрала номер свекрови и включила громкую связь. Гудки пошли – длинные, монотонные. Один. Второй. Третий. На четвёртом трубку сняли.
– Мама, приезжай срочно в коворкинг на Ленина, 15. Вопрос жизни и смерти.
– Алиса? Что случилось? – голос свекрови звучал встревоженно. Слишком бодро для испуга. Слишком быстро включилась. Не было той заминки, какая бывает у человека, которого только что вырвали из привычного течения дня.
– Приезжай, узнаешь.
Алиса положила трубку и откинулась на спинку стула. Стул скрипнул – пластик прогнулся под спиной. Она закрыла глаза и стала слушать. Гул кондиционера. Тиканье настенных часов где-то в коридоре. Дыхание Никиты – частое, неровное. Он волновался. Это было хорошо. Это означало, что он ещё не всё для себя решил.
Через двадцать минут дверь открылась.
Свекровь вошла с улыбкой. Улыбка была накрашена вместе с помадой – ровно, по контуру, ни миллиметра лишнего. Потом увидела лицо сына. Увидела диктофон на столе. Увидела папку.
Улыбка погасла. Не мгновенно – а как экран старого телевизора: изображение сузилось в точку и исчезло. Алиса успела засечь этот переход. «Вот сейчас ты поняла, – подумала она. – Сейчас дошло».
– Что здесь происходит?
Алиса встала. Каблуки стукнули по линолеуму – сухо, коротко. Закрыла дверь на ключ. Замок щёлкнул громко, как пистолетный затвор.
– Садитесь, мама. Разговор будет долгий.
Свекровь не села. Стояла, вцепившись в ремешок сумки. Та же стойка, что и на кухне три недели назад. Те же побелевшие костяшки.
– Я никуда не сяду. Что за цирк?
Алиса раскрыла папку. Бумага зашелестела, и этот звук был единственным в тишине, кроме гудения кондиционера. Достала первое заключение.
– Первого числа вы подавали шарлотку. Вы утверждали, что мыли разделочную доску. Вот заключение экспертизы: в шарлотке – арахис. В концентрации, которая исключает случайное загрязнение.
– Что за бред? – свекровь побледнела. Побледнела по-настоящему, не игрой. Алиса видела: кровь отлила от лица не равномерно, а пятнами – сначала лоб, потом щёки. – Какая экспертиза?
– Лабораторная, – Алиса положила следующий лист. – Здесь отпечатки ваших пальцев на банке из-под варенья. Муж подтвердит, что банку привезли вы. На горлышке – арахисовое масло. В варенье – арахис.
– Ты сумасшедшая! – голос свекрови сорвался на визг. Звук был резким, как разбитое стекло, – и тут же осыпался, оставив после себя звенящую пустоту. – Ты сама всё подсыпала!
– Тогда третье заключение, – Алиса достала самый толстый документ. Страницы были скреплены скобой, она провела по ней пальцем – металл был холодным, острым. – Шарлотка с первого обеда. Кусок, который я сохранила. В нём арахиса больше, чем в остальных образцах.
Она замолчала. Посмотрела свекрови прямо в глаза. Взгляд был прямым, безжалостным, как луч фонаря в тёмной подворотне.
– Систематичность, мама. Умысел. Подготовка. Статья 111 УК РФ – умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. До восьми лет.
Никита не двигался. Он смотрел на заключения. Переводил взгляд с одного на другой. Его руки лежали на столе ладонями вниз – побелевшие, напряжённые. Алиса заметила, как на виске у него запульсировала жилка. Раньше, в другой жизни, она бы накрыла его руку своей. Сейчас – нет. Сейчас он должен был пройти это сам.
Свекровь заметила его лицо.
– Сынок! Ты что, веришь этой истеричке?
Никита молчал. Тишина в комнате стала ещё плотнее. Даже кондиционер, казалось, притих.
– Сынок!
– Подождите, – Алиса пододвинула к свекрови стул. Ножки проскрежетали по линолеуму – звук был режущим, неприятным. – Сядьте.
Свекровь села. Руки её тряслись. Она положила их на стол, но пальцы продолжали дрожать – мелкой, неконтролируемой дрожью, как у человека с температурой.
– Зачем вы это делали? – спросила Алиса спокойно.
– Я… я не хотела…
– Хотели, – перебила Алиса. – С первого обеда. До сегодняшнего дня. Вы меня убивали.
– Не убивала! Я не знала, что она такая сильная! – вырвалось у свекрови. – Я думала, её просто обсыпет!
В комнате стало тихо. Так тихо, что Алиса услышала, как у неё в сумке, приглушённый тканью, жужжит телефон. Никто не шевельнулся.
Диктофон красной точкой записывал каждое слово. Маленький чёрный прямоугольник на сером столе – как надгробная плита.
Никита закрыл лицо руками. Его плечи дрогнули – один раз, едва заметно. От него пахло его обычным одеколоном, тем самым, который Алиса дарила ему на прошлый Новый год. Запах был знакомым, домашним, и от этого происходящее казалось ещё более диким.
– Мама, – сказал он глухо, – зачем?
Свекровь открыла рот. Закрыла. Воздух вышел из неё с тихим, сиплым звуком, как из проколотой шины.
– Я… я хотела, чтобы вы расстались… чтобы ты вернулся ко мне… она же больная, слабая, не пара тебе…
– Она сильнее нас всех, – сказал Никита и убрал руки от лица. Глаза у него были красными, но сухими. Встал. Стул отъехал назад с глухим стуком. – Я больше не хочу тебя видеть.
– Сынок!
– Пойдём, – сказал Никита Алисе. – Пойдём отсюда.
Алиса выключила диктофон. Нажала на кнопку, и красный огонёк погас. Тишина стала абсолютной. Собрала папку. Бумага легла в сумку с тихим шорохом. На выходе обернулась.
– Ключи от нашей квартиры оставите в почтовом ящике. До завтрашнего утра.
Свекровь осталась одна. Сидела в пластиковом кресле под лампой дневного света и смотрела в одну точку. Лампа гудела – тонко, комарино. В этом гудении было что-то бесконечно тоскливое.
***
Она вернулась в пустую квартиру.
В прихожей горел свет – она не выключила его перед уходом. Лампочка на потолке мигала, доживала последние дни. Надо было заменить, но у неё не было сил даже подумать об этом. Бросила ключи на тумбочку. Они звякнули по дереву и затихли.
Сын не взял трубку ни на пятый звонок, ни на десятый. Гудки шли долгие, бесконечные, и каждый следующий был на полтона ниже предыдущего, как будто телефон тоже уставал. В смс-сообщении пришло одно слово: «Нет».
Ключей в почтовом ящике на следующее утро не оказалось. Она открыла ящик – металлическая дверца скрипнула, изнутри пахнуло сыростью и старой бумагой. Пусто. Их принёс участковый. Передал конверт. Внутри – ключи и короткая записка без подписи: «Внуков тоже не будет». Почерк Алисы – ровный, без наклона, почти печатный. Почерк человека, который всё давно решил.
Свекровь сидела на кухне перед банкой своего варенья. Та стояла посреди стола, как вещественное доказательство. Солнечный свет падал на стекло, и банка светилась изнутри – янтарная, тёплая, живая. Если не знать, что в ней, можно было залюбоваться.
Она вдруг поняла, что её больше никто не боится. И не уважает. И вообще не замечает. Это было самое страшное – не гнев, не презрение, а пустота. Пустота на том месте, где раньше кипела жизнь: сын, невестка, будущие внуки, семейные обеды. Всё исчезло.
Её власть кончилась в тот момент, когда Алиса закрыла дверь переговорной на ключ. А она – сидела в пластиковом кресле и давала показания против себя. Теперь она вспоминала этот щелчок замка – и он звучал у неё в голове снова и снова. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Страх пришёл на следующий день. Не тот страх, что перед наказанием. А другой – липкий, ежесекундный: а что если она всё-таки подаст заявление? Что если в любой момент могут прийти и забрать? Она вздрагивала от каждого звонка в дверь, от каждого шороха на лестничной клетке. Сердце бухало в груди, как молот.
Она не спала третьи сутки. Квартира наполнилась запахом одиночества – смесью пыли, старой мебели и нетронутой еды. Она включала телевизор просто чтобы слышать человеческий голос, но дикторы говорили о чём-то далёком и бессмысленном.
***
Алиса заперла папку в сейф. Металлическая дверца закрылась с глухим, тяжёлым стуком. Ключ повернулся в замке плавно, без усилия. Она убрала его в шкатулку на верхней полке. Всё.
Никита спал в соседней комнате – впервые за месяц спокойно, без ночных кошмаров. Дышал ровно, размеренно. Одеяло сбилось в ноги, и Алиса поправила его, прежде чем выйти. Ткань была прохладной, приятной на ощупь.
Она прошла на кухню. Тапочки мягко шлёпали по полу – этот звук был единственным во всей квартире. Села. Посмотрела на банку с вареньем, которую по ошибке оставила на столе, – свою, магазинную, купленную вчера. Этикетка пестрела яркими буквами: «Абрикосовое. Высший сорт». За окном светало. Первые лучи легли на подоконник, окрасив его в розовый.
«Семья ничем не отличается от преступной группировки, – подумала она. – Та же иерархия. Те же авторитеты. Тот же страх устранить неугодного. Разница только в том, что здесь нет адвокатов, а отравление называют „заботой“. Ну и пусть называют. Улики не лгут».
Она открыла банку. Крышка щёлкнула – и Алиса на секунду замерла. Но это был обычный звук. Магазинный. Безопасный. Понюхала. Арахисом не пахло. Пахло детством: летом, дачей, разогретой на солнце листвой.
Захлопнула.
Спать не хотелось. Она достала диктофон, перемотала на последнюю минуту разговора. Плёнка зашуршала – тихо, едва слышно. Она прокручивала в голове всё, что произошло, и чувствовала не триумф, а странную, почти будничную усталость. Как после удачно завершённого дела, которое пора сдать в архив.
Голос свекрови: «Я не знала, что она такая сильная…»
Алиса выключила запись. Улыбнулась. И поставила чайник. Вода зашумела, набирая тепло, и этот звук был самым обыкновенным, самым мирным на свете.