Мне позвонила соседка. Тётя Валя, она живёт на одной лестничной клетке с мамой уже тридцать лет. Позвонила и говорит:
— Наташ, ты прости. Я думала, Серёжа тебе сказал.
Я не сразу поняла. Переспросила:
— Что сказал?
Она помолчала секунду, потом:
— Мама твоя умерла, Наташенька. В пятницу. Похоронили вчера.
Я стояла посреди кухни. Суп на плите, обычный вторник.
— Как — вчера, — сказала я вслух. Не ей — просто вслух.
Мы с братом никогда не были близкими. Серёжа старше на шесть лет, характеры разные, жизни разные. Я уехала из родного города в двадцать два года и возвращалась только на праздники. Последние годы и праздники стали реже. Последний раз виделись на мамином дне рождения — года три назад, посидели, поели, разъехались.
Но мама была мамой — это же не то, о чём договариваются. Набрала Серёжу сразу. Он взял трубку:
— Слушаю. — Серёж, это я. Мне только что позвонила тётя Валя.
Пауза.
— А. Ну да.
Я ждала — может, объяснит что-то, скажет хоть слово. Он молчал.
— Почему ты мне не позвонил? — Наташ, ну что звонить. Ты бы всё равно не успела, далеко. — Я бы прилетела. — Лишние деньги, лишние хлопоты. Мы справились.
Лишние хлопоты — это слово я потом долго не могла выбросить из головы.
Нажала отбой. Просто нажала — потому что если бы продолжила, то сказала бы что-то, после чего мы бы уже точно не разговаривали никогда.
Потом был звонок мужу. Потом слёзы — поздние, какие-то механические. Я плакала и думала о том, что мама лежит уже под землёй, и я не была, и не попрощалась, и не держала её руку. И что последний раз говорила с ней по телефону месяц назад — она спрашивала про детей, я отвечала вполовину внимания, торопилась куда-то.
Куда я торопилась — уже не помню.
Муж предложил всё равно поехать на могилу, я поехала через неделю. Серёжа встретил у калитки — похудевший, серый, с мешками под глазами. Он тоже горевал, это было видно. Мы постояли у могилы, я положила цветы, он стоял рядом и молчал.
Потом зашли в мамин дом. Всё как было — её чашка на сушилке, тапочки у дивана, на холодильнике магниты из городов, которые мы с детьми привозили ей в разные годы.
Серёжа сел за стол:
— Ну, будешь смотреть что забрать?
Я взяла один магнит — Петербург, я привезла его лет пятнадцать назад — и повернулась к нему:
— Серёж, объясни мне нормально. Почему ты не позвонил?
Он поставил стакан с водой и долго смотрел на стол. Потом:
— Наташ, ты уехала. Ты всегда уезжала. Мама болела — ты приезжала раз в год. Я здесь был. Я в больницу возил, я лекарства покупал, я ночевал тут, когда ей плохо было. А ты — звонила по воскресеньям.
Я молчала, и в доме была такая тишина, что было слышно как тикают часы в коридоре.
— Я устал, — сказал он тихо. — Просто устал. И когда она умерла — я не хотел тебя видеть. Честно. Не хотел смотреть, как ты плачешь, когда тебя здесь не было.
— Это нечестно, Серёжа. — Может. Но я не мог иначе.
Я уехала в тот же вечер. В машине не разговаривала — муж не спрашивал, чувствовал, что не надо.
Дома я зашла на кухню, поставила чайник и просто стояла и смотрела как он закипает. Муж зашёл следом, встал рядом, обнял за плечи и ничего не сказал. Я была благодарна ему за это молчание — если бы он начал что-то говорить, я бы не выдержала.
Потом я легла, но не спала долго. Думала о том, что брат был прав — частично. Я уехала, я звонила по воскресеньям, я присылала деньги на лекарства и думала, что этого достаточно. Удобно было так думать.
И одновременно думала о том, что он не имел права. Что это была моя мама тоже. Что не ему решать, кто достаточно любил её, а кто нет. Что забрать у меня прощание — это то, что я ему не прощу, может, никогда, и обе мысли были правдой одновременно. Это было хуже всего.
Прошло полгода. Мы не разговариваем. Он написал один раз — по поводу документов на квартиру, я ответила по делу, он ответил по делу, на этом всё.
Дочка спросила однажды — ей двенадцать лет:
— Мам, а почему мы на похороны бабушки не ездили? — Не успели, солнышко. — Не успели — это как? Бабушка же не сразу умерла?
Дети задают вопросы прямо, у них нет фильтра на то, что больно слышать.
— Нам не сообщили вовремя. — А дядя Серёжа знал? — Да. — И не позвонил? — Нет.
Она помолчала, потом встала и ушла к себе, больше не спрашивала. Но я видела — что-то она для себя поняла про взрослых. Что-то такое, что лучше бы не понимала ещё долго.
Мамину квартиру решили пока не продавать, она просто стоит там. Серёжа иногда заходит проведать, я не знаю как часто.
Тот петербургский магнит я всё-таки взяла с собой. Лежит у меня в ящике стола. Я не знаю зачем взяла — просто не смогла оставить.
Иногда думаю: если бы мы поговорили по-настоящему раньше — не на похоронах, не в скандале, а просто по-человечески — может, он бы позвонил, может, я бы приезжала чаще и всё было бы иначе. Мамы уже нет, и спросить не у кого.
Брат был прав — или это всё равно непростительно? И ещё: как вы думаете — можно ли после такого восстановить отношения, или есть вещи, которые не прощаются?