— С этого месяца живёшь на своё, — сказал Игорь, даже не поднимая глаз от тарелки. Ложка стукнула о фарфор, как точка в конце приговора.
Я ещё резала салат, держала над доской влажный нож и сначала решила, что ослышалась. На плите шипела гречка, в духовке тихо потрескивала курица. Обычный наш вечер: усталый, немного серый после рабочего дня, с запахом жареного лука и стиранного полотенца, повешенного слишком близко к плите.
— Что? — спросила я. Голос сорвался, стал выше обычного.
— Говорю, живёшь. На. Своё, — он наконец-то отложил вилку и посмотрел на меня так, будто озвучивает нечто абсолютно логичное. — Я больше не вытягиваю всех. Дом, коммуналка, твои кредиты, школа, твоя мать со своими таблетками. Хватит.
Я уронила нож в мойку, вода брызнула на футболку, на руки. Смотрела на него и пыталась связать воедино две картинки: этого мужчину за столом, в мятой футболке, с располневшей шеей и усталыми глазами — и того Игоря, который семь лет назад встречал меня у автобуса в Бредах с горячим чаем в термосе и букетом ромашек.
— Подожди, — я упёрлась ладонью в стол. — Ты к чему это говоришь?
— К тому, что с зарплаты я теперь оставляю только коммуналку и ипотеку. Всё. Остальное — сама, — он пожал плечами, как будто обсуждал, кто сегодня выносит мусор. — Пацан растёт, ему секции надо, одежда. Я на работе уже ржу как не нормальный: у мужиков деньги на рыбалку, на машину, а у меня всё улетает неизвестно куда.
Я фыркнула. Неизвестно куда. На холодильник, забитый продуктами. На его же мать, которой каждый месяц отсылали две-три тысячи «на лекарства и свет». На Максима, нашего сына, который умудрялся вытянуть колени на любых штанах за два месяца.
— Неизвестно куда, — повторила я тихо. — Хорошо звучит.
Он поморщился.
— Не начинай, Оль. Я устал. Я весь месяц пашу, а вечно какие‑то «не хватает». Всё, хватит. Хочешь — работай больше. Не хочешь — режь расходы.
— А ты? — спросила я. — Ты что резать собираешься? Пиво по вечерам?
Он резко отодвинул стул.
— Давай без этих подколок. Пиво я сам куплю. С этого месяца ты не трогаешь мою карту вообще. Поняла?
Я молчала. На плите гречка убежала, шипя и запахло подгоревшим.
Игорь выключил конфорку, снял кастрюлю одним, как всегда, ловким движением. Когда‑то я любила смотреть на его руки — быстрые, уверенные, сильные. Сейчас эти же руки как будто начали жить отдельно от меня, от нашей семьи.
— Я серьёзно, — он подошёл ко мне и встал слишком близко. — У тебя есть своя зарплата. Есть подработки. Хватит сидеть у меня на шее.
Сидеть у него на шее…
Я смотрела в его глаза и в какой‑то момент почувствовала, как всё во мне будто сдвинулось. Сначала медленно, как лёд весной, а потом треснуло разом.
— Хорошо, — сказала я удивительно спокойно. — Как скажешь.
Он, кажется, даже растерялся от моего тона. Ждал, видимо, привычной сцены: слёзы, упрёки, разговоры до ночи.
— Хорошо? — переспросил.
— Хорошо, Игорь. С этого месяца живу на своё. Помню.
Он фыркнул, вернулся к столу, снова взялся за вилку.
— Вот и договорились.
А у меня в голове уже стучала только одна мысль: «На своё, значит? На своё…»
Своим у меня в этой жизни был только старый дом в Бредах, доставшийся от отца, да пара курсов повышения квалификации, оплаченных мной из копеек, отрываемых от детских ботинок.
Дом мы давно сдавали. Неофициально, по‑простому: знакомый Игоря с работы с семьёй снимал за не большие деньги. Игорь вечно повторял, что без этих лишних десяти тысяч в месяц мы бы вообще не выплыли.
— Ты же сама сказала, что жить в Бредах больше не можешь, — говорил он, когда я иногда вспоминала тот дом: покосившийся забор, яблоню, под которой я делала уроки, сидя на старой табуретке. — Ну вот и всё. Пусть хоть приносит пользу.
Тогда я соглашалась. Мы снимали однушку в райцентре, впоследствии взяли ипотеку на двушку в новом доме на окраине. Жить стало ближе к цивилизации: школа рядом, магазины, поликлиника, маршрутка каждые пятнадцать минут. Бреды превратились в прошлую жизнь, в детскую фотографию на холодильнике.
Но дом всё равно иногда снился. Скрипучий пол в прихожей. Мамино зеркало в коридоре. Отец, который сидит на лавочке с газетой и курит свою «Приму».
— Могла бы его продать, — как‑то небрежно бросил Игорь пару лет назад. — Расплатились бы с ипотекой пораньше.
Я тогда почему‑то страшно разозлилась.
— Это единственное, что от отца осталось, — сказала. — Не трогай.
— Да он сгниёт у тебя, — отмахнулся он. — Ладно, твой дом, твоё дело.
Тогда это «твой дом, твоё дело» меня даже немного согрело. Сейчас вспомнилось как сиреневый флажок на рыхлом снегу: маленькая заметная деталь, которая кажется случайной, пока не понимаешь, что она отмечает глубину.
Если у меня есть «своё», значит, я не так уж и сижу «на шее».
Но Игорь уже решил иначе.
На работе в аптеке я весь следующий день ходила, как во сне. Девочки спрашивали:
— Оль, ты чего такая? Кто-то умер?
— Да никто, — отмахивалась. — Голова болит.
Я не привыкла делиться. В нашем маленьком городе всё рано или поздно всплывает на поверхности: кто с кем, кто кого, кто кому сколько должен. Стоит один раз дать слабину и рассказать «просто подружке», и через неделю тебе уже соседка с третьего этажа выдаёт твой же текст, только с приправой сплетен.
Вечером, возвращаясь домой, я поймала себя на том, что хочется не в квартиру, а на автовокзал. Купить билет до Бредов. Поехать в тот дом, где пахло яблоками и отцовским одеколоном.
Но маршрутка, как обычно, дёрнула от остановки, и через двадцать минут я уже открывала дверь своей двушки.
Запах был другой: стиральный порошок, детские кроссовки в коридоре, перец и чеснок — Игорь жарил картошку. Как ни в чём не бывало.
— О, пришла, — он выглянул из кухни. — Максу помоги с уроками, а то он английский запустил.
— Помогу, — автоматически ответила я.
Внутри было пусто. Как будто меня кто‑то вычерпал.
И только ночью, когда оба уснули — Максим в своей комнате, Игорь в зале перед телевизором, — я села на кухне, включила маленький свет над плитой и достала блокнот.
Я всегда всё считала. Зарплата, коммуналка, продукты, школа, лекарство для мамы, подработки — всё у меня было расписано по строкам. Потому что иначе никак.
Сложив цифры, я поняла простую вещь: без Игоревой карты я действительно не вытяну. Если только…
Вопрос «если только» повис в воздухе, как чайник, который уже закипел, но его забыли снять.
Потом я вспомнила, что у Игоря стоит на телефоне банковское приложение — он сам же мне показывал когда‑то, хвастаясь, как удобно всё смотреть онлайн. И пароль я знала. Дата рождения его матери. Он даже не заморачивался.
Я сидела, уставившись в свой старый телефон, и думала: «Могу, но не имею права. Это его карта. Его деньги».
А потом вспоминала, как своими руками таскала коробки при переезде в эту квартиру. Как сидела ночами над дополнительной работой, печатала чужие рефераты и курсовые за копейки, пока он «отдыхал после смены». Как из моей зарплаты в аптеке каждый месяц уходили деньги на маму: таблетки от давления, уколы, анализы.
«С этого месяца живёшь на своё».
Щёлкнула какая‑то внутренняя защёлка.
Я взяла его телефон, который заряжался на тумбочке в зале, вернулась на кухню и открыла приложение.
На счёте было 23 840 рублей. До зарплаты — десять дней.
Но я смотрела не на остаток. Я открыла историю операций.
Первые строки были привычные: магазин «Магнит», наша «Пятёрочка» рядом с домом, «Аптека №7» — это я. Перевод его матери — «маме на лекарства».
А потом пошли суммы, которые я никогда не видела в нашем бюджете.
— Что за… — шепнула я.
«Кафе „Берег“ — 2 700». «Кафе „Берег“ — 3 150». «Цветы „Лютик“ — 1 200». «Такси — 560». «Такси — 480».
Кафе «Берег» — это не дешёвая столовка. Это на выезде к озеру, там цены такие, что мы с Игорем позволяли себе максимум раз в год — на наш день свадьбы. И то спорили потом неделю.
Опускаюсь ниже. «Перевод Марии П. — 5 000». «Перевод Марии П. — 3 000».
Мария П…
В голове тут же всплыла картинка: Марина из бухгалтерии у Игоря на работе. Худая, вечно хохочущая, с ярким маникюром, который меня раздражал ещё с новогоднего корпоратива и её подруга Маша.
«Да ладно тебе, Оль, — тогда смеялся Игорь, когда я сказала, что не пойду на корпоратив. — Маринка просто душа коллектива. Не выдумывай».
Я листала дальше, пальцем по экрану, будто по живой коже.
«Салон „Аура“ — 4 800».
Салон «Аура» — наш местный храм красоты. Я там была один раз в жизни, когда на свадьбу подруги делала причёску и маникюр, полгода копила.
Пальцы задрожали. Я чуть не уронила телефон.
Игорь храпнул из зала, перевернулся на другой бок, что‑то пробормотал во сне.
Я сидела на кухне, в полутьме, с этим чёртовым телефоном в руке и чувствовала, как внутри поднимается не волна даже — цунами.
«С этого месяца живёшь на своё».
То есть на своё — это я, аптека, подработки, мама с таблетками. А его — это «Берег», «Аура» и переводы Марии П.
Я закрыла приложение, аккуратно положила телефон на стол и уставилась в стену.
А потом начала смеяться. Тихо, судорожно, так, что слёзы потекли по щекам.
Если бы кто‑то в этот момент вошёл на нашу кухню, он бы, наверное, испугался: женщина средних лет, в домашней футболке и трико с вытянутыми коленями, сидит ночью при тусклом свете лампочки и смеётся в пустоту.
Но мне было не до картинок.
Я поняла очень простую вещь: в этой квартире я точно живу «на своё». И не только с этого месяца.
Утром я смотрела на Игоря и пыталась расслышать в его голосе хоть что‑то новое.
— Ты что такая бледная? — спросил он, жуя бутерброд. — Спать надо, а не сериалы смотреть до ночи.
— Угу, — только и ответила.
Когда он ушёл, хлопнув дверью, я села за стол и достала свой блокнот с расходами.
Сначала вычеркнула его мать. Без объяснений самой себе. Просто провела ручкой — толстую, почти злую линию.
Потом подумала о доме в Бредах. О том, что он действительно — единственное по‑настоящему моё. О том, что Игорь ровно месяц назад снова заводил разговор:
— Ну продай ты уже этот сарай. Что ты за него держишься? Мы же семья, у нас общие цели.
Общие цели.
Я взяла ручку, перевернула лист и написала сверху: «План».
Пункт первый: дом.
Если Игорь уверен, что с этого месяца я живу «на своё», значит, пора вспомнить, что именно моё и насколько.
Но прежде чем что‑то решать с домом, надо было разобраться ещё с одним словом, которое всё утро гремело у меня в голове, как крышка мусорного бака на ветру: «Мария П».
Я не отношусь к тем женщинам, которые устраивают сцены прямо на работе мужу. Не умею бить тарелки, кричать под окнами и заламывать руки.
Вместо этого я просто пошла в субботу в салон «Аура».
— Вы к кому? — спросила девушка‑администратор с идеальными бровями и планшетом в руках.
— Посмотреть прайс и записаться, — ответила я, улыбнувшись.
Она протянула мне ламинированный лист.
Когда я увидела напротив пункта «комплекс: стрижка + окрашивание + уход» знакомые цифры — 4 800 — меня передёрнуло. Я почти физически увидела, как Игорь стоит у банкомата, суёт в кошелёк деньги, а потом протягивает их не мне.
— А к кому у вас чаще всего записываются? — спросила я невинно.
— О, у нас все мастера хорошие, — администраторша заулыбалась. — Но вот к Марии сейчас очереди. Она у нас золотые руки.
Мария.
Я почувствовала, как словно кто‑то сжимает не ловко, холодную руку.
— Мария… фамилию не подскажете? — спросила, делая вид, что просто уточняю.
— Пахомова, — ответила она, глядя в планшет. — Мария Пахомова. А вы к ней хотите? У неё запись плотная, но можно на следующую неделю.
Мария П.
Вот и всё. Пазл сложился.
Я улыбнулась так, как умеют улыбаться только женщины, у которых за ночь умерло что‑то очень важное, но они решили это пока никому не показывать.
— Обязательно к ней запишусь, — сказала я. — Но чуть позже.
На улице было сыро и ветрено. Асфальт у «Ауры» пошёл трещинками, в которых застыли лужицы.
Я шла домой и думала только об одном: если мой муж считает, что в этой истории лишняя я, он очень скоро поймёт, насколько ошибается.
продолжение следует