В ту осень по всей Пруссии поползли слухи, от которых у богобоязненных крестьян стыла в жилах кровь.
Слухи были тёмные, будто бы по ночам за королевским парком, возле самого Сан-Суси, бродит не живой человек и не мёртвый, а нечто среднее – с фонарём и алебардой.
И охраняет оно не золото, не серебро, не драгоценные каменья, а землю.
Обыкновенную землю, на которой, однако, растёт диковинное растение, проклятое самим папой римским и именуемое в народе «чёртовым яблоком».
Говорили, что всякий, кто осмелится прикоснуться к его плодам без молитвы, покроется проказой, а душа его на том свете будет вариться в кипятке не хуже той самой мерзкой корнеплодной гадости.
И при этом , стражу выставили самую настоящую: солдаты в треуголках ходили днём и ночью, сменяясь через каждые четыре часа, и ни одному зайцу не дозволено было проскочить под изгородью.
Зачем? Вот загадка, которая жгла мозги честным пруссакам похлеще адского пламени.
Король философ.
А дело было так. В лето 1744 года король Фридрих Второй, прозванный Великим, сидел в своём кабинете и грыз перо.
Он не просто грыз – он его терзал, ибо за окнами его государства стоял голод.
Да-с, самый настоящий мор: три неурожайных года подряд выкосили амбары, рожь родилась с куриную слезу, а люди уже принимались жевать древесную кору и, говорят, даже – тьфу! – мышей.
Король был философ, флейтист и друг Вольтера, но желудок-то у него был самый обыкновенный, и подданные у него были обыкновенные, с желудками, требующими набивки.
– Подайте мне мемуар о картофеле! – хрипло крикнул он адъютанту, потому что флейту он уже отложил, а философствовать на голодный желудок – это, знаете ли, не фугу играть.
Явился мемуар. В котором чёрным по белому было написано, что заморская земляная груша – картофель – растёт даже на скудных песках Бранденбурга, в три раза сытнее репы, а его, проклятого, можно варить, печь, жарить и даже, если сильно приспичит, делать водку.
Но есть одна загвоздка: народ картофель на дух не переносит. И не просто не переносит – боится, как чёрт ладана.
Когда три года назад Фридрих-отец, покойный король, попробовал приучить народ к картошке силой, мужики выкапывали её ночью и жгли на кострах, приговаривая:
«Это плод блуда с дьяволом, ибо растёт не вверх, а вниз, как и положено всякой нечисти».
Пасторы с амвонов кричали, что картофель в Священном Писании не упомянут, а значит, христианину его есть – грех.
Бабки-шептуньи пугали, что у того, кто откусит «чёртового яблока», на руках и ногах вырастут когти и он превратится в оборотня.
И ведь верили! Ах, как верили – с той слепой и яростной верой, которая двигает горами и останавливает прогресс.
Фридрих Великий, хоть и был скор на руку, понимал: новый указ с угрозой виселицы не поможет. Запретный плод сладок, но только когда он запретный.
А если он предписанный – он становится мерзок вдвойне. И тут король, любивший военные хитрости, усмехнулся .Ему в голову пришла мысль.
– Значит, – сказал он своему камердинеру Фредерсдорфу, – они считают картофель дьявольщиной? Отлично. Мы подскажем им, что дьявольщину надо воровать.
Простой крестьянин из деревни Борнштедт.
Главным действующим лицом в этой королевской комедии суждено было стать не придворному вельможе, а простому крестьянину из деревни Борнштедт, по имени Ганс Мюллер.
Ганс был мужчина видный: рыжая борода лопатой, кулаки – что две бараньи головы, а хитрость в глазах такая, что любой иезуит позавидует.
Но при этом, как все пруссаки, он был ужасно богобоязнен и до смерти боялся всего неведомого. Особенно по ночам.
Было это в начале мая. Ганс возвращался с мельницы, нёс муку в мешке, и вдруг слышит – у дороги шёпот. Два стражника, привалившись к дубу, судачат меж собой.
– Слышь, Фриц, – говорит один, молодой, с прыщавым носом, – а правда, что наш старый Фриц приказал поле возле дворца обнести тыном и поставить нас, как дураков, стеречь эту… как её… «пататус»?
– Заткнись, Клаус, – отвечает второй, бывалый, с нашивкой за семь лет службы.
– То не «пататус», а королевский трюфель. Сам из Голландии выписал. Говорят, одна штука стоит дороже коровы.
– Да ну?
– То-то и оно. Вон, видишь стражу – дворецкий велел смену каждые два часа ставить. А простым смертным – ни-ни. Попробуй украсть – пуля в затылок.
Ганс притаился за кустом, и сердце его забилось, как заячий хвост в силках.
Королевский трюфель! Дороже коровы!
А у Ганса как раз корова пала прошлой весной, и новая не завелалась, потому что деньги ушли на перекладку печи.
Он шмыгнул домой, в хижину, где жена его Грета, баба крутобокая и языкастая, уже налила суп в миску.
– Грета, – сказал Ганс, садясь на лавку и нервно ковыряя ложкой.
– А ты слыхала про королевские трюфели?
– Какие трюфели? – Грета упёрла руки в бока.
– Ты опять на мельнице нахватался бабских сказок? Не трюфели, а дьявольские клубни.
Моя тётка Фрида в Потсдаме видела: их в земле черви грызут, а на вкус они – сырая гниль. Да и потом, их же стерегут!
– То-то и оно, что стерегут, – многозначительно произнёс Ганс, понизив голос.
– Стерегут, как золото в крепости Шпандау. Значит, оно того стоит.
Грета перекрестилась на образ:
– Господи Иисусе! Ганс, ты что задумал? Это же королевская собственность! За такое – в крепость!
– А кто узнает? – Ганс подмигнул, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который двигал историю – смесь жадности и глупости, приправленная отчаянной нуждой.
Кража.
На следующую ночь, когда луна спряталась за тучи, а ветер завыл так, словно сам сатана точил свои когти о шпили Сан-Суси, Ганс взял мешок и мотыгу.
Он перекрестился трижды, сплюнул через левое плечо и крадучись двинулся к королевскому полю.
Поле это было разбито на диво: ровные грядки, земля взрыхлена, и на каждом бугорке сиротливо торчал зелёный росток – не то лопух, не то ботва какая.
Вокруг, шагая с алебардами, ходили два солдата. Но Ганс заметил: ровно в полночь они уходят на пост греться чаем, и остаётся одна тень – и то сонная.
Он перелез через тын, упал в борозду, затаился. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен до Берлина.
Он вцепился руками в землю, вырвал один куст – и на свет божий показался клубень. Бурый, шершавый, с глазками-удавками, похожий на спящего гада.
– Во имя Отца и Сына… – прошептал Ганс, засовывая добычу в мешок. И тут ему почудилось, что клубень шевельнулся.
Или это просто червяк? Ганс так перепугался, что у него вспотели даже пятки. Но жадность оказалась сильнее страха.
Он накопал с десяток «трюфелей», перемахнул через тын и, даже не оглядываясь, припустил домой.
Всю дорогу ему казалось, что за спиной кто-то идёт: «хруст-хруст» – то ли сучья ломаются, то ли это «чёртово яблоко» преследует его на тонких корешках-ножках.
Дома Грета, увидев мешок, сначала заохала, потом заплакала, потом перекрестилась – и всё-таки спрятала «эту дрянь» в погребе, прикрыв старым рядном.
– Смотри, Ганс, – сказала она строго, – если нас поймают – я скажу, что это ты один всё затеял.
– А ты помогла спрятать, значит, тоже сообщница, – огрызнулся Ганс, но беззлобно.
Разлетается слух.
А утром по деревне разнёсся слух: кто-то обокрал королевские грядки! И стража не поймала вора! Солдаты наказаны, а над полем теперь поставлен двойной караул.
Бабка-шептунья Марта, у которой один глаз косил на восток, а другой на запад, объявила во всеуслышание:
– Это не вор был, а сам нечистый! Ему эти коренья – родная мать. Он их и забрал, чтобы на шабаше печь с сатаной.
Но Ганс, хоть и трясся от страха, потихоньку выкопал в огороде, за хлевом, укромный уголок и посадил свои «трюфели».
Он поливал их, полол, шептал молитвы – и, о чудо, они принялись! Через месяц уже буйствовала зелень, а под землёй созрели клубни – больше тех, что он украл, и глаже на вид.
Осенью Ганс сварил несколько штук в котелке. Грета долго упиралась, требовала позвать попа для экзорцизма, но голод взял своё.
Когда они откусили по кусочку – мягкого, рассыпчатого, с маслом и солью, – у Греты навернулись слёзы.
– Это же… это же… как каша, только лучше! – прошептала она.
– А я тебе говорил! – радостно взревел Ганс, набивая рот.
– Не дьявол, а Божья благодать! Земляная груша!
Слух о том, что Ганс Мюллер разбогател (он и вправду продал половину урожая соседям за бешеные деньги, поскольку те, видя, что он не умер и не покрылся когтями, сами захотели попробовать), разлетелся по всем окрестностям.
А ещё через год во дворах у каждого третьего крестьянина появился свой картофель – украденный у короля, переданный тайно, как драгоценность. И чем строже запрещали, тем активнее воровали.
Смех короля.
Фридрих Великий сидел в Сан-Суси, прихлёбывал кофе и слушал доклад министра.
Тот докладывал, что неурожай ржи продолжается, но, странное дело, голода в Пруссии больше нет: люди едят какую-то мерзкую бурду из клубней, которую сами же называют «картофель», и – о ужас! – даже хвалят.
Король усмехнулся, поднёс флейту к губам и сыграл короткую весёлую трель.
– Что ж, – сказал он, – народ всегда предпочтёт украсть дьявольщину, чем принять королевский подарок.
Давайте теперь официально разрешим картофель. И сами же начнём его есть – при дворе, на виду у всех.
Они увидят, что мы не превратились в оборотней, и успокоятся.
Так и сделали. Через три года картофель уже продавали на рынках, через пять – он кормил армию, а через десять – Пруссия забыла, что такое голод.
А Ганс Мюллер, тот самый вор, который положил начало картофельной революции, получил от короля… нет, не медаль и не поместье.
Он получил мешок картошки. Самой лучшей, отборной, с королевских полей.
И грамоту с печатью: «За усердие в распространении богоугодной культуры».
Ганс повесил грамоту на стену рядом с иконой и до конца дней рассказывал внукам, как он перехитрил самого Фридриха Великого.
А король, как говорят, хохотал над этой историей до колик, приговаривая:
«Людьми правит не сила, а хитрость. И если бы я не сделал картофель запретным – Пруссия бы вымерла, как мамонты».
Эпилог.
Вот так факт сплёлся с легендой. Действительно ли Фридрих использовал стражу как приманку?
Историки спорят: в одних хрониках это описано, в других – названо анекдотом.
Но правда – она живучее любых архивов.
Когда в 1771 году в Пруссии случился неурожай и народ уже готов был жевать ремни, картофельные поля заняли две трети пахотных земель.
И ни один человек не назвал «чёртово яблоко» дьявольским – потому что дьявольским кажется только то, чего ты не знаешь.
А как только познаёшь – оно становится святым.
И, знаете, в этом есть что-то от вечного закона: чтобы накормить народ, иногда нужно сначала заставить его украсть.
А картофель до сих пор помнит ту ночь, когда он из сатанинской гадости превратился в королевское блюдо.
Конец.