Соседка Алина стояла на пороге, прижав руки к груди, и смотрела на меня так, будто я – её последняя надежда.
– Галюнь, выручи. Ну пожалуйста. Вопрос жизни и смерти.
За её спиной переминалась с ноги на ногу Лиза – шестилетняя дочка Алины в розовой куртке с единорогом.
Была суббота. Болела голова. С утра я планировала лечь на диван с книжкой, выпить чаю, побыть в тишине.
Глядя на Алину, всегда хотелось зажмуриться. Огненные кудри, красная помада, крупные серьги с фальшивыми камнями – они сверкали так, словно сами хотели привлечь внимание.
Рядом с ней я всегда чувствовала себя особенно тихой: серый свитер, собранные волосы, никакого лишнего шума.
– На пару часиков, – сказала Алина. – Я быстро.
***
Спустя десять минут Лиза сидела на моём кухонном диванчике, болтала ногами и пила какао.
– А у нас в садике есть Нина Боисовна, – сообщила она серьёзно. – Она злая. Ругается, если не спишь. А спать же не хочется.
– Понятно, – сказала я.
– А ещё есть собака Бася. Она вся белая. Если испачкается, кто будет её мыть? Она же бездомная.
– Не знаю, Лиз.
– А вчера был дождик, и поэтому нельзя было гулять. И сидели в группе. И снова Боисовна ругалась.
Голова болела всё сильнее. Давление, наверное.
– Галюнь, ещё какао хочу. И сказку почитай.
Читать вслух по ролям, как любила Лиза, не очень-то хотелось. Но она смотрела на меня такими глазами, что я встала и пошла за книжкой.
Галина – так меня назвала мама. Красивое имя, редкое. Только никто так никогда не называл. С детства все говорили Галя, Галюня, Галюнь. Я привыкла.
Сказку я прочитала три раза. Потом мы с Лизой пошли гулять, потом пообедали, потом она спала, потом раскрашивала картинки. В восемь вечера я посмотрела на часы.
– Слушай, надо, наверное, маме позвонить, – сказала я. – Вдруг что-то случилось.
– Ничего не случилось, – беззаботно ответила Лиза. – Она с дядей Рустиком.
Угу. Вопрос жизни и смерти.
Алина пришла в девять. Усталая, расстроенная, с размазанной помадой.
– Ой, вымоталась, – сказала она с порога. – Тебе-то хорошо, дома весь день просидела, а у меня сплошные нервы.
Она рассказывала про Рустика долго и с чувством – очень похожая в этот момент на Лизу с её злой Боисовной. Я едва сдержалась, чтобы не улыбнуться.
– А ты откуда про Рустика знаешь? – спохватилась она.
– Лиза сказала.
– Вот ребёнок. Всё разболтала.
Они ушли. Алина забыла сказать спасибо. Больше того – к концу нашего разговора могло сложиться впечатление, что это она сделала мне одолжение, разрешив провести субботу в компании Лизы.
Я не обиделась. Добрые дела нужно делать не ради благодарности. Так я себе говорила.
***
На следующее утро Алина позвонила.
– Галюнь, ты чем её вчера накормила?
– Пирожки с ливером, какао, борщ, шоколадка.
– Ну ничего себе. Ночью у неё щёки заалели, к утру совсем расцвели. Ей нельзя столько шоколада. Чешется вся.
– Я не знала.
– Спрашивать надо. Что за безответственность? А если температура? Если в садик не примут – кто с ней сидеть будет? Я одна, между прочим. Бабушек нет. На работе больничные не оплачивают.
– Алина, ты бы предупредила...
– Я бы, ты бы, – передразнила она. – Вообще не понимаю таких людей.
И бросила трубку.
Я расстроилась по-настоящему. Представила Лизу с красными щеками – как она чешется, несчастная, – и почувствовала себя виноватой. Заметалась по квартире. Сладкое нельзя. За игрушками в магазин идти непонятно зачем. Фрукты могут усугубить аллергию.
Взяла деньги на лекарство и поднялась на два этажа.
Алина нахмурилась, но деньги взяла. Лиза носилась по комнатам маленьким вихрем – не чесалась, не плакала, страдающей совсем не выглядела. У меня отлегло от сердца.
– Слушай, Галюнь, я завтра Лиску из садика не успеваю забрать, – сказала Алина. – Заберёшь?
– Заберу, – сказала я. – После работы успею.
– Супер. Только смотри, не накорми там опять чем-нибудь не тем.
***
Прошли две недели. Непростые, неспокойные. На складе три дня шла ревизия. Напряжение не отпускало, хотя всё прошло удачно – недостач не нашли.
По вечерам после работы я забирала Лизу из садика: у Алины то проблемы на работе, то Рустик, то ещё что-то. Неудобно спрашивать.
По субботам склад работал по графику. Была моя очередь отдыхать, но коллега Зоя попросила выйти вместо неё.
– Галюнь, золотой мой человечек, – говорила она, и голос у неё был такой, что хотелось немедленно всё исправить. – Мама приехала из Краснодара. Год не виделись. Она у меня уже старенькая, всего на несколько дней ведь. А я как назло работаю. Я потом за тебя выйду, когда тебе надо будет. Выручи, роднулечка.
Какие могут быть возражения. Зоя вообще была невезучая. На неё проблемы сыпались как из рога изобилия – то кошелёк потеряет, то заболеет, то с родственниками что-нибудь.
Я очень жалела Зою. Мы работали вместе третий год, и я успела стать для неё и советчиком, и подменой, и кошельком в трудную минуту.
– Это счастье, что на свете есть Галюнь, – говорила Зоя. – И выручит, и не настучит начальству.
В следующую пятницу Зоя снова отпросилась – провожать маму. Мало побыла, всего недельку.
На складе было душно, пахло стружкой, картоном и чем-то химическим. Я разбирала накладные, сверяла позиции, принимала возвраты. Голова снова разболелась. Приняла таблетку, запила холодным чаем.
– Ой, Галюнь, как хорошо, что ты здесь, – раздалось от двери.
К моему столу шла Валентина из отдела продаж – энергичная женщина с короткой стрижкой и голосом, который было слышно через три перегородки.
– Собираем на юбилей Ивана Даниловича. Ему шестьдесят. Он сам попросил наличными, не любит переводы. От вас, от складских, ещё не сдавали. Зоя вчера сказала – денег нет, кредит нечем платить. Водители тоже через пень-колоду. Так давай ты сейчас сдашь за всех, а они потом вернут.
Я прекрасно понимала, что собирать потом будет нереально. Бегать за водителями, уговаривать. Текучка страшная – грузчики сегодня есть, завтра нет.
Зоя, конечно, согласится отдать, но при её вечных трудностях мне самой будет неудобно напоминать.
– Валь, честно – зарплата только через десять дней, и у меня...
– Галюнь, – перебила Валентина, округлив глаза. – Ивану Даниловичу не каждый день шестьдесят. Неужели сложно коллег выручить? Мы же один коллектив.
Мне стало стыдно. Ну что это я, в самом деле. Не такие уж огромные деньги. Люди вернут. Надо просто проявить твёрдость.
Зная в глубине души, что напоминать не стану, я вытащила кошелёк.
***
В воскресенье пришла Марина Олеговна – соседка со второго этажа, обстоятельная женщина лет шестидесяти пяти, давно на пенсии, но успевавшая и общественными делами заниматься, и подрабатывать в гардеробе кукольного театра, и с внуками сидеть.
Она была инициатором покраски стен в подъезде, починки лавочки, установки домофона. Меня она считала чем-то вроде личной помощницы и обращалась по разным поводам. Я не отказывала. Ну как отказать – общее же дело делаем.
На этот раз дело было совсем не общее.
– Галюнь, я мастера жду. Мебельщик должен прийти, только сегодня может. А мне уйти надо срочно – сестра ждёт. Больше некому доверить. Ты же порядочная. Просто откроешь дверь, впустишь, посидишь, пока он померяет. Ну ты же всё равно дома.
Я вообще-то хотела на выставку. Видела афишу ещё на прошлой неделе, думала: вот было бы хорошо.
Пройтись по центру, потом зайти в то симпатичное кафе на Пушкинской, съесть мороженого. Давно никуда не ходила одна, просто так, для себя.
Впрочем, мастер, наверное, придёт рано. Может, ещё успею.
– Давайте ключи, Марина Олеговна. Не беспокойтесь.
– Вот спасибо. Куда мужики смотрят, Галюнь, ума не приложу.
Мастер не пришёл. Я просидела до шести вечера. В семь позвонила Марина Олеговна: мастер не успел, заказов много, придёт в следующее воскресенье.
Ни выставки. Ни кафе. Ни мороженого.
Две прошедших недели оставили в душе неприятный осадок. Вроде ничего особенного не случилось – всё шло как обычно. Но что-то подтачивало.
Это как идти по лесу, дышать свежим воздухом и вместе с тем ощущать где-то глубоко внутри, что свернул не туда. И с каждым шагом удаляешься от тропы.
"Я устала", – говорила я себе. "Весна начинается. Всё будет хорошо".
Но вышло совсем наоборот.
***
Во вторник был юбилей Ивана Даниловича. Сотрудников пригласили в ресторан к шести. Склад работал до половины восьмого – и кому-то нужно было остаться.
– Галюнь, ну ты же не особенно любишь все эти посиделки, шум, – сказала Зоя, уже подводя глаза перед маленьким зеркальцем. – А тем, кто не сможет пойти, завтра соберут продуктовые наборы. Тогда же и лучше, да?
Самое время было напомнить про деньги на юбилей. Но мне было неловко. Зоя ведь смутится. Зачем заставлять человека краснеть?
Я осталась. Смотрела, как Зоя вертится перед зеркальцем, прихорашивается, как уходит, смеясь, вместе со всеми. Подавила в себе что-то нехорошее и углубилась в работу.
На следующий день Валентина принесла обещанный продуктовый набор: слегка загрустившие фрукты, собранные, видимо, со стола, бутылку вина и коробку конфет.
– А Зои нет?
– Температура, – сказала я.
– Ага, с перепою, – хмыкнула Валентина. – Вечно как приду, ты одна тут торчишь. Зойка вообще работать не хочет. На неё постоянно жалуются.
– Нормально она работает, – заступилась я. – У неё просто мама приезжала. Хотелось побыть вместе.
Валентина уставилась на меня. Во взгляде была смесь жалости и недоверия.
– Мама приезжала. Откуда приезжала-то?
– Из Краснодара.
– Ну да. – Она помолчала. – Ты же не знаешь. Она к вам на склад два года назад перешла, а до этого в плановом работала. Мы с ней вместе сидели три года. Я её маму знала – хорошая была женщина, Зоя сама рассказывала. Какой Краснодар, Галь.
Валентина ушла.
Я сидела и смотрела в стену.
Не укладывалось в голове, что можно вот так – спокойно, без тени смущения – говорить неправду человеку, который тебе верит. Зоя была уверена, что я не стану ничего проверять. Её, видимо, вообще не беспокоило, что я могу подумать.
Я расстроилась. И именно в этом состоянии допустила ошибку – накладная на крупную партию товара, постоянный и очень капризный клиент. Следовало быть внимательнее.
– Что они там на складе, с ума посходили? – бушевал главный бухгалтер. – Что за человек мог так перепутать?
Я стояла в коридоре, пунцовая от стыда. Писала объяснительную. Выслушивала про себя слова, которые не хотелось запоминать.
За все годы работы я не допускала крупных ошибок – даже мелкие замечала и исправляла сама. Но никакого снисхождения. Пообещали лишить премии, хотя компания в итоге не понесла убытка.
Домой шла как в тумане.
Телефон завибрировал в кармане.
– Галюнь, наконец-то. Ты чего трубку не берёшь? – голос Алины звучал возмущённо. – Тут такое дело. У меня на работе завал, я Лизку забрать не успеваю. Уже поздно. Она там одна осталась. Забери, пожалуйста.
Мне было совершенно не до этого. Хотелось прийти домой, закрыть дверь, дать себе выплакаться.
Но я представила Лизу – маленькую, сидит одна на стульчике в пустой группе, когда всех остальных детей давно забрали. Воспитательница смотрит на часы.
– Еду, – сказала я.
***
В садике дежурная воспитательница встретила меня у двери.
– Что за безответственность, – сказала она негромко, но отчётливо. – Завели детей – извольте о них заботиться.
Я почувствовала, что если открою рот, то разрыдаюсь прямо здесь, в раздевалке, среди детских курток и резиновых сапог. Промолчала. Помогла Лизе одеться, взяла за руку и вывела на улицу.
Лиза была тихой – не болтала, как обычно, не тянула меня к лужам. Устала, наверное. Или почувствовала что-то.
Так и шли – молча, расстроенные, каждая со своим. Оставалось пересечь небольшой сквер, за которым стояла наша девятиэтажка. Уже почти дошли.
Лиза вдруг с неожиданной силой вырвала ладошку из моей руки и бросилась вперёд.
– Мама! Мама!
Я увидела Алину – та выходила из большой синей машины. Мужчина за рулём махнул ей рукой, она улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй.
Дальше всё произошло очень быстро.
Алина обернулась на голос дочери. Лиза бежала к ней, и наперерез девочке нёсся на велосипеде парнишка лет пятнадцати – скорость высокая, он не успевал затормозить. Лиза выскочила перед ним слишком внезапно.
– Осторожно! – крикнула я.
Алина тоже что-то кричала.
Лиза застыла на долю секунды – и велосипедист в последний момент вывернул руль. Велосипед завалился, парнишка упал рядом, попытался встать.
Лиза лежала на земле.
– Лиза! – мы с Алиной бросились к ней одновременно.
Девочка увидела наши перепуганные лица и расплакалась громко, отчаянно.
– Я не хотел, – твердил велосипедист, выбираясь из-под руля. – Она выбежала, я не успел.
Лизу подняли, стали осматривать. Ни царапины. Только испугалась. Она и плакать перестала, когда поняла, что мама не сердится, а обнимает и прижимает к себе.
Велосипедиста отпустили. Алина повернулась ко мне.
– Ты куда смотрела?
Голос у неё был уже не испуганный – злой.
– Она из-за тебя чуть не попала под колёса. А если бы на дорогу выбежала? Там машины.
– Алина, прости. Она увидела тебя и вырвалась. Я не успела.
– Я тебе ребёнка доверила, а ты что натворила? Вот и доверяй чужому человеку.
До этой секунды я страшно переживала. Буквально ела себя. Как могла не удержать? Что со мной не так? Второй раз за день по моей вине что-то идёт не так.
Но потом она сказала эти слова – "чужому человеку" – и что-то внутри меня щёлкнуло.
Не громко. Почти беззвучно. Как выключатель в тёмной комнате.
Я только в книгах читала про такие озарения и не очень-то верила. Думала – выдумка писателей, красивый приём. Но это оказалось правдой.
Что-то во мне изменилось физически, как будто сдвинулся какой-то внутренний предмет, который давно стоял не на своём месте.
Я увидела себя со стороны. Не такой, какой привыкла видеть сама. А такой, какой видели меня все эти люди.
Это как с собственным голосом – на записи он всегда звучит иначе, чем у тебя в голове. Я думала, что помогаю, когда могу. Что это несложно и правильно.
Что люди ценят моё отношение, потому что смотрят на мир похожим образом. Передай добро по кругу – и оно вернётся. Но люди, судя по всему, видели другое.
Я была для них не отзывчивым человеком. Я была удобным.
Тем, на кого можно оставить ребёнка в субботу и вернуться в девять вечера. Тем, кто заплатит за весь отдел и не напомнит. Тем, кто просидит чужой выходной в ожидании мастера, который не придёт. Тем, кто останется на складе, пока все идут на праздник. Тем, кто поверит в маму из Краснодара.
Меня не ценили. Мной пользовались. Вместо благодарности – садились на шею. А при случае ещё и винили.
Когда я была маленькой, в нашем подъезде жила дворняжка Жулька – лохматая, коротколапая, очень ласковая. Она ластилась ко всем, виляла хвостом. Её все подкармливали, гладили.
Но несколько раз я видела, как люди – без всякой злобы, просто чтобы не путалась под ногами – отпихивали её ногой. Жулька не обижалась. Она снова подходила к тем же людям и снова виляла хвостом.
Маленькой мне было жалко Жульку.
А теперь я вдруг подумала, что и сама я – в глазах многих людей, которых считала друзьями, приятелями, хорошими людьми – та самая дворняжка. Милая. Слегка нелепая. Та, которую можно использовать, посмеяться над её наивностью и оттолкнуть за ненадобностью.
Я для них никто.
Уродливая мысль. Но точная.
Что-то отразилось на моём лице, потому что Алина вдруг замолчала и сделала шаг назад – словно растерялась.
– Ты права, Алина, – сказала я спокойно. Голос не дрожал. – Не стоит доверять ребёнка чужому человеку. Больше так не делай. И ко мне с просьбами больше не обращайся – ни с какими.
– Ой, ладно, ладно, Галюнь, – она замахала рукой, – я на нервах наговорила. Ты не принимай.
– Попроси Рустика, – сказала я. – Пусть войдёт в положение.
И пошла к подъезду.
Квартира встретила тишиной. Мой дом. Моя крепость. Я вспомнила, как ещё час назад хотела прийти сюда и поплакать от усталости и несправедливости.
Желание плакать прошло.
Та вспышка внутри не погасла – она ещё горела. Я ещё не закончила.
Сняла с крючка ключи Марины Олеговны и вышла.
***
Я позвонила в дверь второго этажа.
– Добрый вечер, Марина Олеговна. Вот, возьмите, пожалуйста. – Я протянула ключи. – Вам придётся найти кого-то другого, кто подождёт мастера в воскресенье.
– А почему вдруг, Галюнь? – она смотрела на меня растерянно. – Ты заболела?
– Скорее выздоровела. Я не хочу терять ещё один выходной, решая чужие проблемы.
– Ну и кого же я попрошу, интересно? – в голосе появились обиженные нотки.
– Мир большой. У вас есть сын и дочь. Простите, мне пора.
– Вот ты какая, оказывается. А я думала – отзывчивая.
– Я устала быть удобной, – сказала я, не оборачиваясь. – Это разные вещи.
***
Вернувшись, я взялась за телефон.
– Ой, привет, Галюнь! – жизнерадостно проговорила Зоя.
– Зоя, – сказала я. – Меня зовут Галина. И я хочу поговорить про твою маму из Краснодара.
Пауза.
– Ну, Галюнь, слушай...
– Галина, – повторила я. – Я тебе сочувствовала. Я верила. Я была готова подставить плечо, потому что думала – ты в трудной ситуации. Оказалось, что трудная ситуация была у меня. Я работала твои смены, пока ты отдыхала.
– Ну слушай, это...
– Первое, – перебила я. – Ты вернёшь всё, что брала в долг. Второе: завтра и до конца недели ты выходишь на работу. Я тебя подменяла. Пришло время отрабатывать.
– Да ладно, Га... Галина, – растерянно произнесла она. – Хорошо, хорошо. Ты отдыхай.
Я не стала слушать, что она хотела добавить. Нажала отбой.
***
Отдыхать я не собиралась. Эти дни были нужны мне для другого.
Давно, уже несколько месяцев, мне предлагали работу. Другую компанию, другой склад, чуть дальше ехать, но другую должность и другие деньги. Я отказывалась. Привыкла. Приросла к своему месту за десять лет. Боялась, наверное.
Я достала из ящика стола визитку, которую убрала подальше ещё в феврале.
Посмотрела на неё.
Имя, телефон, должность.
Когда-то я придумала тест – написать о себе пять предложений. Честно. Как есть. Получилось что-то похожее на диагноз: склад, одна, без семьи, неконфликтная, люблю сладкое.
Теперь я бы написала иначе.
Я – Галина.
Это, пожалуй, для начала достаточно.