Нина запомнила ту субботу в январе не из-за гостей и не из-за чая, который она передержала в заварнике. Запомнила из-за одного слова и того, как муж его произнёс.
К ним зашли соседи с первого этажа, муж и жена. Виктор расставил чашки, порезал колбасу, разлил заварку. Нина как раз заканчивала подшивать портьеру для клиентки из третьего подъезда и не успела спрятать машинку.
– А это что у вас? – кивнула соседка на разложенную ткань.
Виктор ответил раньше, чем Нина открыла рот.
– Нинка у нас в бизнесменки подалась. Шторки строчит по вечерам. Подработка!
Последнее слово он растянул, как жвачку. С той интонацией, с какой рассказывают про ребёнка, решившего продавать лимонад во дворе. Снисходительно. С ленивой усмешкой. Сосед хмыкнул. Его жена уткнулась в чашку.
Нина стояла с отрезом бежевой ткани в руках. Молча сложила. Убрала машинку на тумбу у окна. Когда села за стол, пальцы чуть крепче обычного сжали край скатерти, но лицо осталось ровным. Привычно ровным.
Разговор перетёк в тарифы, в ремонт подъезда, в цены нового магазина через дорогу. К теме штор никто не вернулся.
Нина улыбалась, подливала чай, кивала в нужных местах. А внутри медленно, как тяжёлый маховик, проворачивалось что-то новое. Ещё не решение. Только его тень.
Жили они на четвёртом этаже обычной панельки в тихом окраинном районе. Тополя вдоль тротуаров, продуктовый через дорогу, детская площадка под окнами, на которую Нина двадцать лет назад выводила маленького Дениса. Виктор работал наладчиком на кабельном заводе. Для него это и было главным определением себя: я работаю, я кормлю. Нина вела хозяйство и подшивала соседям по мелочи. Брюки укоротить, молнию вставить, подол подогнуть. Мелочи, за которые платили мелочью.
Швейную машинку она получила от матери в конце девяностых. Старая «Чайка» с чугунной станиной и педалью, скрипевшей на каждом обороте. Тяжёлая, надёжная, чуть неповоротливая, как сама прежняя жизнь. Нина давно хотела электрическую, но Виктор пожимал плечами.
– Зачем тебе? Ты ж не ателье. Подрубишь что надо, и ладно.
Злости в его голосе не было. Отсутствие интереса, и только. Мир Виктора делился на серьёзное и остальное. Серьёзное: завод, зарплата, квитанции, масло в двигателе. Остальное: нитки, катушки, обрезки ткани на подоконнике.
Их сыну Денису было девятнадцать. Помощник электрика в управляющей компании. Жил с родителями, получал немного, откладывать не выходило. О своём жилье вслух не заговаривал, но Нина замечала: он иногда открывал на телефоне объявления о квартирах. Листал, закрывал. Через минуту открывал снова.
Однажды вечером она застала его за этим на кухне. Денис быстро погасил экран.
– Что смотришь?
– Ничего, мам. Так.
Он налил воды, не глядя на неё, и ушёл к себе. Дверь прикрыл тихо, без щелчка, будто хотел занять поменьше места в квартире.
Нина постояла на кухне одна. Свет лампы падал жёлтым кругом на стол. Из комнаты доносился голос телевизора и редкие реплики Виктора, брошенные в экран. Она посмотрела на свои руки. Сухая кожа, мозоли от ножниц на указательном и среднем пальцах правой. Двадцать лет эти руки делали ровный шов. И двадцать лет только подшивали чужие брюки.
А ведь она когда-то могла гораздо больше.
Наутро после той субботы Нина поднялась в шесть. Виктор ещё спал, из-под одеяла торчала только макушка с примятым ершиком волос. Она прошла на кухню, включила чайник, достала тетрадь с заказами.
Три позиции за декабрь: брюки, занавеска, замена молнии. Итого тысяча восемьсот рублей.
Долго смотрела на эти цифры. Потом перевернула страницу и на чистом листе написала: «Шторы на заказ. Постельное бельё. Чехлы. Скатерти. Фартуки, прихватки». Мелочь. Но мелочь, которую покупают.
Идея была не нова, Нина думала об этом и раньше, прикидывала, но всякий раз останавливалась. Машинка старая, клиентов за пределами подъезда нет. А вот навыки для серьёзного шитья как раз имелись. Лежали на дне, как вещи в чемодане, который не открывали годами.
Стоя над тетрадью с остывающим чаем, она не чувствовала вдохновения. Чувствовала другое: злость. Тихую, точную, холодную. Злость, которой не нужен крик. Которой нужен план.
В понедельник Нина позвонила Фаине Аркадьевне. Та жила этажом выше и работала закройщицей в ателье на Пролетарской, где когда-то работала и Нина. До Дениса. До той жизни, в которой всё решалось просто: зачем тебе диплом, я зарабатываю.
– Фаина Аркадьевна, можно зайти?
– Заходи, Нин. Чего случилось?
– Ничего не случилось. Поговорить надо. По делу.
Вечером, когда Виктор ушёл в гараж, она поднялась на пятый этаж. В квартире Фаины пахло горячим утюгом и хлопком. Маленькая комната, которую хозяйка называла «цех», была плотно заставлена: две машинки, оверлок, гладильная доска, занимавшая полкомнаты. На стене висел портновский манекен без головы, обтянутый выцветшей бязью.
– Хочу шить на продажу. Шторы, постельное, чехлы. Есть кому предложить?
Фаина посмотрела на неё поверх очков в крупной оправе, вечно сползавших на кончик носа.
– Клиенты найдутся. Вопрос в другом: ты серьёзно?
– Серьёзно.
– На «Чайке»?
Нина кивнула.
Фаина вздохнула, сняла очки, протёрла их краем фланелевой рубашки, надела обратно.
– Ладно. Есть у меня одна заказчица. Людмила Борисовна. Ей шторы нужны в три комнаты. Я не берусь, спина не позволяет. Могу рекомендовать тебя. Но учти: дотошная. Каждый сантиметр проверит.
– Я не против дотошных, – ответила Нина.
Фаина усмехнулась.
– Ну вот и ладно. Я ей позвоню.
Людмила Борисовна жила в сталинке на проспекте Ленина. Высокие потолки, лепнина по углам, паркет, поскрипывавший под ногами. Нина пришла с блокнотом и сантиметровой лентой на шее. Руки чуть подрагивали, пока она снимала мерки с окон, и она старалась этого не показывать.
Окна нестандартные: два метра двадцать в высоту, полтора в ширину. Три комнаты, семь окон. Заказчица хотела плотные портьеры на подкладке и лёгкий тюль вторым слоем.
– Вы сможете с подкладкой? – спросила Людмила Борисовна, стоя посреди гостиной, прямая и неподвижная, в шерстяной кофте с перламутровыми пуговицами.
Нина могла. Этому учили в техникуме, который она не закончила. Два курса из трёх, а потом Виктор сказал: зачем тебе диплом, я зарабатываю. И она поверила. Сложила учебники, отдала лекала, ушла домой кормить ребёнка.
– Могу. На следующей неделе покажу образцы ткани.
Людмила Борисовна предложила чаю. Они сидели на просторной кухне с высокими окнами, и Нина слушала: про ремонт, про старые шторы, провисевшие тридцать лет, про мужа, который когда-то выбирал их лично, по фабричному каталогу, ещё в восьмидесятых. Людмила Борисовна рассказывала это ровным голосом, без надрыва, перебирая воспоминания, как карточки в давно знакомой картотеке.
А Нина параллельно считала в уме. Ткань, подкладка, фурнитура, нитки. За семь окон можно было взять двенадцать тысяч, если не больше. Это почти годовая подработка за один заказ. Мысль была горькой и сладкой одновременно.
На обратном пути она зашла в магазин тканей. Стояла перед рулонами, трогала, перебирала. Тяжёлый жаккард, мягкий блэкаут, тонкая вуаль. Пальцы привычно определяли плотность, состав, то, как ткань ляжет в складку. Она выбрала три образца и попросила отрезать по метру каждого.
Кассирша назвала сумму. Нина заплатила деньгами, которые откладывала на зимние сапоги. Вышла из магазина, прижимая пакет к груди, и подумала, что сапоги подождут. Они умеют ждать. Она тоже умела. Но больше не собиралась.
Дома разложила образцы на покрывале. Гладила их ладонью, разглядывала на свет, прикидывала, какой рисунок подойдёт к лепнине Людмилы Борисовны. Потом достала «Чайку», протёрла станину тряпкой, смазала маслом механизм. Машинка зарокотала ровно, густо, как будто просыпалась после долгого сна.
Первые недели она шила по ночам.
Виктор уходил на завод к семи, Денис на работу к восьми. С девяти утра до пяти квартира принадлежала ей. Но домашние дела никуда не делись: приготовить, убрать, постирать, сходить за продуктами. Для шитья оставались вечера после шести, когда Виктор садился к телевизору, и поздние часы после десяти, когда он засыпал.
Глаза к полуночи болели от напряжения. Поясница ныла, шея затекала, пальцы немели от долгого удержания ткани. Но шов ложился ровно, и Нина продолжала.
Виктор неделю ничего не замечал. На вторую спросил:
– Ты чего так поздно ложишься?
– Заказ доделываю.
– Какой заказ?
– Шторы. Для женщины с проспекта.
Он хмыкнул. Тот же звук, что и при гостях: короткий, через нос, с лёгким выдохом.
– Нинк, ну ты сама подумай. Сколько ты за это получишь? Копейки. А ходишь невыспавшаяся, раздражённая.
Она не была раздражённой. Была сосредоточена. Но объяснять это не стала. Молча выключила настольную лампу и легла.
Шторы для Людмилы Борисовны Нина закончила за три недели. Повесила сама, с помощью Дениса, который приехал после смены с дрелью и карнизами. Заказчица ходила от окна к окну, щупала складки, оттягивала подкладку, проверяла длину. Нина стояла у стены и наблюдала за её пальцами, пробегавшими по ткани, как по клавишам.
– Ровно. Подкладка легла без пузырей. Хорошая работа.
Потом открыла кошелёк, отсчитала оговоренную сумму и добавила сверху ещё две тысячи.
– За аккуратность. И я порекомендую вас соседке, у неё кухня совершенно голая.
Нина шла домой с четырнадцатью тысячами во внутреннем кармане куртки. Январский воздух щипал лицо, под ногами хрустел реагент, от выдоха поднимался пар. Она не чувствовала радости. Чувствовала ясность. Будто долго шла по дороге в тумане и вдруг увидела тропинку, уходящую вперёд.
К марту заказчиц стало четыре. Людмила Борисовна. Её соседка Раиса. Молодая мама из соседнего дома, которой Нина сшила комплект постельного белья для детской кроватки. И хозяйка маленького кафе на первом этаже, заказавшая чехлы на восемь стульев.
Каждый новый заказ приходил от предыдущего. Людмила Борисовна рассказала Раисе. Раиса упомянула соседке в лифте. Соседка передала хозяйке кафе. Цепочка тянулась, негромкая, упрямая, как нитка, которую Нина вдевала в иглу каждый вечер.
Деньги она складывала в жестяную коробку из-под печенья. Коробка стояла на верхней полке в кладовке, за банками с вареньем. Виктор на ту полку не заглядывал никогда.
В апреле позвонила Фаина.
– Нин, у меня оверлок стоит без дела. Спина не даёт работать больше часа. Забирай его, две тысячи в месяц, по-соседски.
Оверлок менял всё. С ним можно было обрабатывать края чисто, профессионально. Браться за бельё в объёме, делать работу, которую не стыдно показать. Нина согласилась в тот же вечер, не торгуясь.
Виктор обнаружил новую технику через три дня.
– Это что?
– Оверлок. У Фаины Аркадьевны взяла.
– За деньги?
– Две тысячи в месяц.
Он сел, скрестил руки на груди. Нина знала эту позу. Поза человека, который сейчас объяснит, как устроена жизнь.
– Нина, ты тратишься на ерунду. Платишь за чужую технику, покупаешь ткань. А толк какой? Три шторы и комплект белья?
– Четырнадцать тысяч за январь. Девять за февраль. В марте будет больше.
Он замолчал. Не потому что сумма его поразила. Потому что не ожидал ответа с цифрами. Нина знала свои числа наизусть, и для Виктора это оказалось новостью.
– Ну, смотри сама. Только чтоб по дому всё было как положено.
Встал, ушёл к телевизору. Каналы переключались один за другим, быстро и нервно. Нина стояла рядом с оверлоком, положив ладонь на его гладкий корпус, нагретый солнцем с подоконника. Чуть улыбнулась. Коротко. Себе.
Вечером, лёжа без сна, она вспомнила техникум.
Здание бывшей текстильной фабрики на краю города. Длинные коридоры, пропитанные запахом мела и ткани. Мастерская на втором этаже, где в ряд стояли машинки, и над каждой висела лампа на гибкой ножке. И Зоя Степановна, маленькая преподавательница с жилистыми руками и голосом, который было слышно из любого угла.
– У тебя лёгкая рука, Нина. Не бросай.
Бросила на втором курсе. Денису исполнилось три месяца, Виктор только устроился на завод, и выбор стоял просто: учёба или семья. Он тогда произнёс фразу, которую Нина помнила до слога.
– Зачем тебе корочка? Я работаю. Нам хватит.
Хватало. Потом перестало хватать. Потом снова хватало, но впритык, и каждый месяц она пересчитывала купюры на кухонном столе, раскладывая их по стопкам: за квартиру, за свет, за еду, на «потом». А «потом» не наступало.
И все эти годы машинка стояла в углу, как книга, заложенная на середине и не дочитанная.
Нина повернулась на бок. В темноте тикали часы на стене. Тихо, ровно.
К лету заказы пошли стабильно.
Денис без просьб помог ей завести страницу в социальной сети. Сфотографировал готовые работы при дневном свете, на белой простыне, у окна. Просто и аккуратно. Выложил снимки, написал короткие описания. Нина смотрела через его плечо и молчала, потому что не знала, что сказать. Он делал это сам, не дожидаясь вопросов.
Первый клиент из интернета написал через неделю. Второй появился ещё через три дня. К июлю Нина шила шесть дней в неделю и перестала успевать отвечать на сообщения вовремя.
В середине лета она купила электрическую машинку. Не новую, с рук, по объявлению. Ровный ход, тихий мотор, семь видов строчек вместо двух. «Чайку» не убрала. Поставила рядом, на тот же стол. Старая и новая стояли бок о бок, и Нина невольно подумала, что они похожи на мать и дочь.
Денис иногда заходил к ней вечерами. Садился на край дивана и молча смотрел, как она работает. Ткань шуршала, машинка стрекотала, за окном гасли огни в окнах напротив. Один раз он задержался дольше обычного.
– Мам.
– Что?
– Ты когда-нибудь жалела, что бросила техникум?
Нина остановила машинку. Игла замерла в ткани на полушаге.
– Жалела. Долго жалела.
– А сейчас?
Она подумала. По-настоящему подумала, не отмахиваясь.
– Сейчас наверстываю.
Денис кивнул. В дверях обернулся.
– У тебя здорово получается. Правда, мам.
Нина слушала его удаляющиеся шаги в коридоре. В горле стало тесно, будто что-то осторожно и бережно сжалось. Она сглотнула, опустила лапку машинки и продолжила строчить.
В августе Виктор изменил тон.
Перестал хмыкать. Перестал спрашивать про «копейки» и «толк». Начал интересоваться по-другому, и Нина не сразу поняла, настоящий это интерес или что-то иное.
– Сколько за тот заказ взяла?
– Восемь.
– Нормально. А если побольше шить, может, и на ремонт кухни скопим?
Она посмотрела на него. Виктор стоял в дверном проёме, в майке и домашних штанах, и выражение его лица было почти мягким. Не снисходительным, как раньше. Заинтересованным.
Нина позволила себе поверить. На несколько недель позволила подумать, что он понял. Что увидел в ней не жену, «балующуюся шитьём», а человека, делающего настоящее дело. Хотела верить. Поверила.
По вечерам он стал приносить ей чай, пока она работала. Ставил аккуратно, на край стола, чтобы не задеть ткань. Иногда садился рядом, листал телефон. Она чувствовала его присутствие, тёплое и непривычное, как свитер, который надеваешь после долгого лета.
– Тебе, может, стол нормальный нужен? Я в гараже сколочу.
И сколотил. Широкий, устойчивый, из фанеры и бруса. Поставил у окна, где свет лучше. Нина разложила на нём ткани, катушки, ножницы, линейки. Впервые за два десятка лет у неё появилось собственное рабочее место. Не угол. Не тумба. Место.
Денис наблюдал за этими переменами без слов. Иногда, пересекаясь взглядом с матерью на кухне, чуть приподнимал брови: серьёзно, он правда изменился? Нина пожимала плечами. Не знала наверняка.
К сентябрю в жестяной коробке лежало сто двадцать тысяч рублей.
Она пересчитала их дважды. Вечером, когда Виктор уехал в гараж, а Денис был на смене. Купюры пахли тканью и машинным маслом от «Чайки». Нина аккуратно сложила их стопкой, закрыла крышку, задвинула коробку на место, за банки.
Сто двадцать тысяч. За восемь месяцев. На старой «Чайке», электрической машинке и арендованном оверлоке. Больше, чем Виктор получал за два месяца на заводе.
Нина стояла в тесной кладовке, глядя на закрытую крышку, и вдруг поняла одну вещь. Она не хочет говорить ему об этих деньгах. Не хочет, и всё. Как будто что-то внутри знало то, чего она сама ещё не сформулировала словами.
В октябре всё сломалось.
Виктор пришёл с завода раньше обычного. Среда, три часа дня. Сел на кухне, расстегнул верхнюю пуговицу рабочей рубашки. Нина видела его через дверной проём, от машинки. Поза другая, незнакомая. Не усталая, а выжидающая. Будто он принял решение по дороге домой и теперь готовился его озвучить.
– Нин, подойди.
Она подошла к столу и села напротив.
– У Серёги с цеха машина продаётся. Хорошая, пятилетняя, пробег маленький. Двести тысяч. Ниже рынка, такое бывает раз в году.
Нина ждала. Знала, что сейчас прозвучит главное.
– У нас вместе сколько? Мои восемьдесят плюс твои. Хватит.
– На что хватит?
– На машину. Нормальную.
Нина смотрела на его руки, лежавшие на столе. Крупные, с тёмными линиями заводской смазки, въевшейся в складки кожи. Руки, которые двадцать лет кормили семью. Она знала это. Ценила. Но сейчас эти руки тянулись к тому, что она заработала ночами, с ноющей поясницей, со слезящимися от усталости глазами, пока он спал в соседней комнате.
– Эти деньги для Дениса.
Виктор откинулся на стуле. Спинка скрипнула.
– Для Дениса? Это как?
– Я откладываю на первый взнос. По ипотеке. На его квартиру.
Повисла тишина, и в ней стало слышно, как в ванной капает кран. Мерно, капля за каплей.
– Нина, ты серьёзно? Ему девятнадцать. Он помощник электрика. Какая ипотека?
– Ему нужно своё жильё, Витя.
– Ему нужно? Или тебе нужно поиграть в добрую маму?
Вот оно. Слово, которого она ждала и боялась. «Поиграть». Восемь месяцев работы, сотни метров ткани, ночи без сна, полтора десятка постоянных клиентов. И снова «поиграть». Как тогда, в январе. «Шторки строчит. Подработка».
Нина встала. Медленно, без рывка. Так поднимается человек, у которого не осталось сомнений.
– Я не играю. Я работаю. И деньги мои.
Виктор тоже поднялся. Стул отъехал, скребнув по линолеуму.
– Твои? Ты живёшь в моей квартире, на мои деньги. А теперь «твои»?
– В нашей квартире. На наши деньги. А эти я заработала сама.
Голос не дрожал. Нина сама удивилась этому. Внутри всё собралось в тугой узел, в висках стучало, но голос шёл ровно, как строчка на хорошо настроенной машинке. Той самой, которая умеет не сбиваться.
Виктор стоял с приоткрытым ртом. Закрыл. Снова открыл. Не нашёл слов. Развернулся, вышел в прихожую. Хлопнула входная дверь.
Нина осталась на кухне одна. Тишина. Кран продолжал капать. Она подошла к раковине, открыла воду на полную, чтобы перекрыть этот звук. Простояла минуту, глядя на бегущую струю. Потом закрутила кран, вытерла руки о полотенце и вернулась к машинке.
Заказ нужно было сдать к пятнице.
Виктор вернулся через два дня. Молча. Разулся у порога, прошёл в комнату, лёг на диван.
Неделю они жили в одной квартире, но не пересекаясь, как два поезда на параллельных путях. Нина готовила, убирала, шила. Виктор уходил на завод, возвращался, ел перед телевизором, ложился. Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда дольше секунды.
Денис чувствовал напряжение. Но не лез. Только однажды вечером, когда Виктор уже уснул, заглянул к матери в комнату.
– Мам, вы из-за меня поссорились?
– Нет, Денис. Не из-за тебя.
– А из-за чего тогда?
Нина подумала, как сказать правдиво, но коротко.
– Из-за того, что я впервые сказала «нет». И ему нужно время, чтобы это услышать.
Денис стоял в дверях. Высокий, худой, с широкими отцовскими плечами, которые ещё не заполнились. Девятнадцать лет. Возраст, когда слово матери ещё важно, но уже не принимается на веру. Он кивнул и ушёл к себе.
В ноябре Виктор заговорил первым.
– Нин.
– Что?
– Борщ есть?
Она поставила перед ним тарелку. Он ел молча, сосредоточенно, так, как едят люди, голодные не только физически. Потом отодвинул пустую тарелку и сказал, глядя не на неё, а в стол:
– Машину купил. Своими обошёлся. У Петровича занял недостающее.
Нина кивнула.
– Хорошо.
Он хотел сказать что-то ещё. Она видела это по тому, как он сцепил пальцы и положил сомкнутые руки на стол. Но не сказал. Встал, убрал тарелку в раковину. Это он делал примерно раз в полгода. Вымыл, поставил на сушилку. Вышел.
Это не было примирением. Но было перемирием. Негромким, неловким, как первые шаги после долгой болезни, когда ноги ещё не слушаются.
А Нина продолжала шить. Каждый вечер. Каждую ночь, если заказ горел. «Чайка» и электрическая работали посменно, оверлок обрабатывал края, утюг разглаживал швы. Маленькая фабрика в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже панельного дома.
В декабре она пересчитала деньги в коробке. Сто девяносто три тысячи.
Позвонила в банк, узнала условия ипотечной программы для молодых специалистов. Первоначальный взнос: пятнадцать процентов от стоимости. На однокомнатную в их районе хватало. Особенно если добавить то, что Денис сам отложил за полгода со своей зарплаты.
Разговор с сыном состоялся на кухне, вечером. Виктор был на ночной смене.
– Денис, сядь.
Он сел. Настороженно, как садятся перед неприятными новостями. Спина прямая, руки на коленях.
Нина положила перед ним распечатку с сайта банка и конверт.
– Это первый взнос. На квартиру. Твою.
Денис смотрел на конверт и не трогал его.
– Мам, откуда?
– Заработала. За год.
– За год? Сама?
– Сама.
Он поднял на неё глаза. Нина увидела, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул.
– Не могу это взять.
– Можешь. Это не подарок, Денис. Первый взнос. Дальше сам.
Он закрыл лицо ладонями. Просидел так секунд десять. Может, пятнадцать. Потом медленно опустил руки и тихо произнёс одно слово, почти на выдохе.
– Спасибо.
Большего и не требовалось.
В январе, ровно через год после той субботы с гостями, Нина сидела в банковском офисе.
Рядом Денис подписывал документы, придерживая каждый лист ладонью, будто боялся, что бумаги разлетятся. Сотрудница банка объясняла условия ровным профессиональным голосом, Денис кивал, переспрашивал, снова кивал. Ручка в его пальцах чуть подрагивала, и он перехватывал её покрепче перед каждой подписью.
Нина смотрела в окно. Обычный зимний день. Серое небо, мокрый снег на козырьке автобусной остановки через дорогу, женщина с тяжёлым пакетом, наклонившая голову от ветра.
Рядом с Ниной стоял свободный стул. Виктор знал, куда они поехали. Не попросился. Не запретил. Не пришёл.
Денис поставил подпись на последнем листе и повернулся к матери.
– Всё?
– Всё.
Они вышли на улицу. Мокрый снег лёг на плечи, на волосы. Нина подняла воротник куртки и спрятала руки в карманы. Те самые руки. С мозолями от ножниц на указательном и среднем пальцах правой.
Год назад эти руки молча складывали ткань при гостях, пока муж произносил слово «подработка» с ленивой усмешкой.
Те же руки. И совсем другие.
Денис шёл рядом, чуть впереди. Широко, уверенно, расправив плечи. Нина не окликнула его. Просто шла следом по мокрому тротуару и думала о том, что дома ждёт недошитый заказ. Чехлы на подушки для новой клиентки, нужно закончить к воскресенью.
Она прибавила шаг.