В пятницу вечером Катя позвонила и сказала, что приедет в воскресенье.
— Просто соскучилась, — сказала дочь. Голос ровный. Именно это Нину и насторожило.
— Хорошо, — ответила Нина. — Приедь. Пирог испеку.
Она положила трубку и стояла на кухне ещё с минуту. Виктор в это время смотрел хоккей в комнате, он там и не слышал ничего. Нина выглянула в окно: во дворе горели фонари, а дальше, за чёрной полосой реки, дрожали огни правого берега. Апрель в Новосибирске, это ещё зима на воде и уже весна на тротуаре.
Ничего конкретного. Просто голос. Просто приедет.
Катя появилась в воскресенье около полудня, приехала от вокзала на такси, вошла в подъезд с чемоданом и небольшой сумкой через плечо. Средний такой чемодан, не маленький. Нина открыла дверь и первым делом посмотрела именно на него.
— Мам, ну что ты на него смотришь, — сказала Катя и обняла мать.
— Смотрю и всё, — сказала Нина. — Проходи. Пирог только-только достала.
Катя разулась, куртку повесила, прошла на кухню. Постриглась, раньше была длинная, теперь короче. Синяки под глазами, хотя, может, просто после поезда. Нина не стала говорить. Налила чай, поставила пирог.
— Вкусно, — сказала Катя и взяла второй кусок.
— Ешь, — сказала Нина. — Тебя там кормят в Самаре?
— Мам, мне тридцать один. Я сама себя кормлю уже лет десять.
— Я знаю. Просто спросила.
Виктор пришёл с дачи, они с мужем только что взяли участок в Бердске, первый сезон. Поздоровался с Катей, похлопал по плечу, поел пирога.
— Ну как там Самара? — спросил он.
— Нормально, — ответила Катя.
Виктор кивнул и ушёл смотреть что-то в телефоне.
Нина мыла посуду и слушала, как дочь говорит «нормально всё», «всё хорошо», «да что ты, мам, всё в порядке». Это «всё в порядке» три раза за вечер, не в порядке.
Чемодан остался стоять в прихожей.
Следующий день Нина работала, нет, не работала, сидела за столом в отделе и думала про Катю. Двадцать четыре года в бухгалтерии завода приучили её к тому, что цифры не врут, зато люди умеют. Особенно когда не хотят расстраивать.
Версия первая: с парнем что-то. Был у неё там кто-то, Нина не знала имени, Катя не рассказывала, а она не спрашивала. Может, расстались. Это объясняет стрижку, объясняет усталость, объясняет «просто соскучилась».
Версия вторая: работа. Три года она в этой компании, что-то с консалтингом связано, Нина так и не поняла до конца. Может, сократили. Или сама ушла. Бывает.
Версия третья, хуже, со здоровьем что-то.
Нина остановилась на второй. Чаще всего это работа.
Вечером она нашла дочь на диване с телефоном, он лежал экраном вниз, когда Нина зашла. Катя перевернула сразу, быстро, чуть неловко.
— Катюш, случилось что?
Пауза. Короткая, но Нина её заметила.
— Нет, мам. Просто устала. Поезд долго.
— Ну ладно.
Нина не стала давить. Не её стиль.
Она на следующий день испекла ватрушки, Катины любимые, с творогом. Поставила на стол. Дочь вошла, увидела, немного помолчала.
— Ты знаешь, что я не буду на тебя ругаться, — вдруг сказала Нина, не оборачиваясь от плиты. — Что бы ни было.
Катя ничего не ответила. Взяла ватрушку. Съела.
В среду вечером Нина шла в ванную и услышала из закрытой комнаты голос Кати, дочь говорила по телефону.
Нина остановилась. Не специально, просто остановилась.
— ...нет, пока ничего. Собеседование в пятницу, посмотрим. — Пауза. — Ну в хедхантере, ещё отправила куда-то, жду. — Ещё пауза, чуть дольше. — Нет, маме ещё не говорила. Потом расскажу, когда найду.
Нина стояла ещё секунд пять. Потом пошла на кухню.
Значит, вот оно что. Не парень, не болезнь.
Работа.
Она поставила чайник. Достала заварку. За окном уже почти стемнело, и за рекой дрожали те же огни правого берега, что и в пятницу, когда Катя позвонила. Снизу, со двора, прогремел трамвай. Нина смотрела и думала, что за всё время, пока Катя была у них, она ни разу не сказала «в пятницу мне на работу», «начальник позвонил», «надо отчёт сдать», ничего такого не было. Три дня, и тишина. Это Нина давно заметила, просто не формулировала.
Значит, месяц уже без работы. А может, больше.
И приехала, не потому что соскучилась. А потому что месяц прошёл, деньги кончаются, и надо было куда-то. Куда ещё ехать, как не домой.
Нина не обиделась. Это было бы странно, обижаться.
Она налила чай и поставила на стол голубую Катину чашку, ту самую, студенческую, которую Нина за все эти годы не отдала и не разбила, держала в серванте, в глубине. Поставила рядом со своей.
Катя зашла через час.
Нина резала лук, завтра с утра хотела сделать суп. Лук был острый, кухня пахла смолой. Катя села на табуретку. Помолчала.
— Мам.
— Слушаю.
— Я уволилась, — сказала Катя. — Месяц как. Точнее, сократили. Вернее, сначала сократили двух человек, а мне предложили другую должность, но я посмотрела — и отказалась. Ну, в общем, неважно как. Сижу без работы. Ищу.
Нина не отвлекалась от лука.
— Ясно, — сказала она.
— Ты не... ты не злишься?
— Нет. — Нина нарезала ещё. — Найдёшь. Не сейчас, так летом.
— Может, и раньше. В пятницу собеседование.
— Удачи тебе, — сказала Нина.
Катя помолчала. Потом:
— Я не хотела говорить, пока не найду. Чтобы вы не переживали.
— Знаю, — сказала Нина.
— Знала?
— Догадалась.
Пауза. Катя фыркнула.
— Ты вообще нормальная, мам, или как?
— Или как, — согласилась Нина. — Снимай куртку, долго ещё сидишь в ней.
Катя засмеялась, первый раз за все эти дни нормально засмеялась, не так чтобы дежурно. Сняла куртку, повесила на спинку стула. Взяла голубую чашку со стола, погрела в руках, в ней был ещё тёплый чай.
— Это же моя, — сказала она.
— Я знаю, — ответила Нина. — Поставила.
Виктор в комнате переключал каналы. Лук шипел на сковородке. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь, потом затихла.
Катя сидела и грела чашку в руках. Нина жарила лук.
Бывает ли так, что кто-то из близких молчит не из обмана, просто не хочет расстраивать, а вы оба это чувствуете и не говорите вслух? Мне кажется, такое есть у многих. У нас таких историй, кухонных, тихих, без громких слов, немало. Подпишитесь, чтобы их не пропускать.