Похороны назначили на одиннадцать утра. Батюшка попросил подъехать заранее — оформить бумаги, которые не успели оформить в морге. Игорь смотрел в окно электрички на проплывающие мимо перелески, серые коробки садоводств, трубы ТЭЦ, оставшейся за спиной, и думал о том, что смерть отца не стала для него ни ударом, ни облегчением. Она стала странной административной задачей.
Он не был в Твери двенадцать лет. Последний раз приезжал ещё на сороковины матери, после чего сухо пообещал отцу помогать деньгами и действительно помогал — переводил по пять-десять тысяч ежемесячно на карту, привязанную к номеру, который он знал наизусть. Когда переводы перестали доходить, а номер перестал отвечать, Игорь навёл справки.
Соседка, тётя Вера, трубку взяла сразу.
— Игорёк, умер твой батя. Три дня назад. Лежит в областном морге. Ты бы приехал, а то ведь некому хоронить. Мы уж сами хотели скидываться, но как-то не по-людски это.
Игорь поблагодарил, положил трубку и зачем-то открыл приложение банка. Последний перевод ушёл три недели назад и так и не был зачислен — истекло время ожидания. Сумма вернулась на счёт, и теперь он смотрел на неё как на нечто чужеродное, как на кровную мелочь, которую ты нашёл в кармане пальто покойного и не знаешь, имеешь ли право тратить.
Жена, Вероника, отреагировала так, как он и ожидал:
— Ты поедешь? У тебя отчёт во вторник, и мы записаны к ортопеду с Яриком.
— Поеду. Хотя бы на день. Ортопеда перезапишем.
Вероника замолчала, но по её молчанию Игорь понял всё: и то, что она считает эту поездку пустой тратой времени, и то, что она никогда не понимала его отношений с отцом, да и он сам их не понимал. Отец был из породы вымирающих советских инженеров — молчаливый, пьющий по праздникам и без повода, упрямый до скрежета зубов, неласковый. После смерти матери он окончательно ушёл в себя. Дом ветшал, отец перестал бриться, а на звонки отвечал через раз.
Когда Игорь уезжал в Москву поступать в Бауманку, отец вышел на крыльцо без куртки, в тапках на босу ногу, и стоял, пока машина не скрылась за поворотом. Больше Игорь не видел отца без куртки. Да и вообще почти не видел.
Морг встретил запахом формалина и казённой белизной. Батюшка оказался молодым человеком с аккуратной бородкой, в которой уже серебрилась ранняя седина.
— Вы Игорь Викторович? Соболезную. Давайте бумаги.
Игорь заполнил всё, что нужно, оплатил гроб, венок и место на кладбище, на котором уже лежала мать. Сумма вышла приличная, но подъёмная. Батюшка, отец Михаил, задержал на нём взгляд.
— Вы ведь давно не были в доме?
— Лет двенадцать.
— Тогда вам стоит заехать до кладбища. Забрать вещи, документы. Тётя Вера говорила, что там… много всего.
Игорь насторожился.
— Много — чего?
— Разного. Я могу подвезти, — батюшка вдруг смутился, будто сам стеснялся своего предложения. — Дом недалеко, а у вас времени в обрез.
Игорь согласился, и они выехали на серой «Ниве», которая пахла ладаном и машинным маслом.
Тверь изменилась. Появились стеклянные бизнес-центры, сетевые кофейни, но частный сектор на окраине остался тем же: покосившиеся заборы, лай собак из-за глухих ворот, колдобины, наполненные талой водой пополам со льдом.
Дом стоял на углу Центральной и Садовой. Калитка была приоткрыта — тётя Вера, видимо, уже заходила.
Игорь вошёл во двор и остановился. Время здесь остановилось раньше, чем умер отец. Старая «Волга», которую тот так и не отремонтировал, ржавела у гаража. На верёвках, протянутых между яблоней и столбом, висели какие-то тряпки, тронутые плесенью. В углу двора лежала груда металлолома, накрытая рубероидом.
Внутри пахло пылью, лекарствами, табаком. Игорь медленно прошёл через сени в большую комнату, и то, что он там увидел, заставило его замереть на пороге.
Комната была завалена вещами. Не старой мебелью, не одеждой — а именно вещами, которые невозможно было классифицировать. У стены громоздились советские телевизоры «Рекорд» и «Горизонт» — четыре штуки, один на другом. Рядом стояли коробки с видеокассетами, перетянутые бечёвкой. Дальше — три швейные машинки «Зингер», все в разной степени сохранности. На подоконнике — россыпь наручных часов без ремешков. Под столом — пачки пожелтевших газет «Правда» и «Красная звезда», сложенные, видимо, по датам.
Отец Михаил, стоявший за спиной, кашлянул:
— Это ещё не всё. В спальне и на веранде — тоже. Мы с Верой Васильевной пытались разобрать, но… тут целая коллекция.
— Как это понимать? — Игорь обернулся.
— Виктор Петрович последние годы… ну, как бы сказать, собирал. Он ходил на барахолки, на рынок, покупал всё подряд. Соседи говорят, он говорил, что всё это — для вас.
— Для меня? Зачем мне три швейные машинки?
— Не знаю. Может, он думал, что это ценные вещи. Может, просто не мог остановиться.
Игорь прошёл в спальню. Там на кровати, аккуратно застеленной выцветшим покрывалом, лежали альбомы. Он открыл один — и чуть не выронил его из рук. Альбом был полон фотографий. Но не тех, что хранят в семейных архивах. Это были фотографии чужих людей: мужчины в костюмах, женщины в шляпках, дети с бантами, свадьбы, похороны, первомайские демонстрации. Сотни, нет, тысячи лиц, которые смотрели на Игоря с пожелтевшей бумаги и ничего ему не говорили.
В другом альбоме были открытки — советские, поздравительные, с 8 Марта и с Днём Победы. На обратной стороне некоторых — незнакомые почерки, пожелания, стихи. Игорь прочитал: «Дорогой тёте Марусе от племянников. Пусть каждый день приносит радость. 1973 год».
Отец купил и это.
— Он с ума сошёл, — тихо сказал Игорь.
— Я бы не торопился с выводами, — осторожно возразил батюшка. — Виктор Петрович был странным, но не безумным. Он мне как-то сказал, перед Рождеством: «Вещи, батюшка, живут дольше людей. В них душа остаётся». Он, знаете, чувствовал, что уходит. Может, хотел что-то оставить.
— Что? Гору хлама, которую мне теперь разгребать?
Отец Михаил ничего не ответил, только развёл руками.
Игорь вышел на крыльцо, достал сигарету. Курил он редко, но сейчас было нужно. В голове билась одна мысль: он приехал проститься с отцом, а оказался перед лицом какой-то нелепой, абсурдной проблемы, которую не в силах был осмыслить.
Тётя Вера, выглянув из своего дома, засеменила через дорогу.
— Игорёк, ты уж прости, что я не сразу. Мы всё гадали, когда ты приедешь. Я тебе хотела сказать: тут намедни люди приходили. Какие-то скупщики. Говорят, у Виктора Петровича вещи есть, которые денег стоят. Ну, старые там, антикварные. Может, присмотришься, прежде чем на свалку-то?
Игорь бросил окурок в лужу.
— Какие люди? Откуда они узнали?
— Так батюшка твой на весь рынок был известен. Он не просто покупал — он записывал. У него тетради есть, где он записывал, что, у кого и за сколько купил. Он говорил: «Это не хлам, это история. Пусть Игорь разберётся».
Игорь вернулся в дом, нашёл на кухне верхний ящик стола — и действительно обнаружил стопку общих тетрадей в клеточку. Почерк отца, когда-то чёткий и инженерный, теперь был дрожащим, но разборчивым.
«12 марта. Купил радиолу „Ригонда“ у мужчины с Московского вокзала. Просил 500, отдал за 350. Работает, но нужна лампа. Для Игоря — вдруг захочет послушать, как мы раньше жили».
«23 апреля. Приобрёл фотографии семьи Беляевых, 1950–1970-е. Продавала дочка, не нужны стали. Сохранил. Пусть Игорь посмотрит, может, знакомые лица найдутся».
«5 июля. Две машинки „Зингер“. Обе рабочие. Думаю, Ника (Вероника?) могла бы шить, если захочет».
«18 сентября. Купил часы наручные „Победа“, 1952 год. У Игоря день рождения в ноябре. Будет подарок».
Последняя запись была датирована три недели назад — в тот самый день, когда Игорь отправил отцу последний перевод.
«Денег больше не нужно. Здоровье кончилось. Внуку Ярославу оставляю альбом с марками — в серванте. Игорю — всё остальное. Оно не моё, оно общее. Прости, что так вышло».
Игорь сидел за кухонным столом, сжимая в руках тетрадь, и не мог ни плакать, ни злиться. Только теперь он начал понимать: отец не просто скупал хлам. Он скупал чужую память, потому что своя память была слишком болезненной — смерть жены, отъезд сына, пустой дом, где каждое воскресенье никто не ждал его в гости. Он собирал чужие фотографии, чужие часы, чужие швейные машинки — и тем самым населял пустоту. Вещи не умирают, думал он. Вещи переживут всё.
Батюшка деликатно кашлянул в сенях.
— Игорь Викторович, нам пора. Отпевание в одиннадцать.
— Иду, — Игорь встал, положил тетрадь в сумку, захватил из серванта альбом с марками для Ярика и вышел на улицу.
После похорон, после коротких поминок, на которых тётя Вера плакала и говорила, что Виктор Петрович был добрый человек, только с причудами, Игорь остался в доме один. Надо было решать, что делать с наследством.
Он обошёл комнаты ещё раз, уже спокойнее. Да, гора советских телевизоров не имела ценности. Но среди часов он нашёл «Полёт» 1960-х годов в отличном состоянии — такой стоил на барахолке не меньше пятнадцати тысяч. Радиола «Ригонда», хоть и без лампы, была востребована у реставраторов. А в углу, под кучей тряпья, стоял старый патефон в деревянном корпусе с табличкой «Ленинградский завод» — вещь, за которую коллекционеры могли дать хорошие деньги.
Игорь снял трубку и позвонил жене.
— Ника, я задержусь на день. Тут… много всего.
— Что значит «много всего»? Что ты там забыл?
— Я не забыл. Я нашёл.
— Что нашёл? Клад?
— Почти, — он посмотрел на патефон, на альбом с марками, на тетрадь с записями, и вдруг понял, что ответить на вопрос «что именно ты нашёл» он не сможет. Это не было кладом. Это было посланием, которое он получил слишком поздно, чтобы ответить.
— Я завтра приеду и всё расскажу. Скажи Ярику, что дед оставил ему марки. Старые, иностранные. Пусть порадуется.
— Ладно, — Вероника помолчала. — Ты как сам?
— Нормально. Поговорим дома.
Он положил трубку и снова сел за стол. Из окна было видно, как над старой яблоней, которую посадила ещё мать, кружится вороньё.
Игорь достал тетрадь, открыл на последней записи и медленно дописал внизу, под отцовским «Прости, что так вышло»: «Прощаю. Разберусь. Спасибо».
Когда он выходил из дома, заперев дверь на ключ, который теперь висел у него на брелоке, мимо шла тётя Вера.
— Уезжаешь, Игорёк? А с вещами-то что?
— Приеду ещё. Разберу. Не всё, так хоть ценное.
— Вот и правильно, — тётя Вера перекрестила его на прощание. — Вещи — они память хранят. Ты их не бросай. Может, и твои внуки когда посмотрят.
Игорь сел в такси до Москвы и всю дорогу думал о том, что у памяти нет рыночной цены, но есть свой вес, и он бывает тяжелее любых денег. А ещё о том, что завтра вечером он обязательно сядет с Яриком рассматривать марки и расскажет ему про деда. Не про странного старика со скупками и завалами, а про инженера, который умел чинить всё на свете, кроме собственной жизни.
