Глава 21. Сослан в пути
Утро в селе выдалось прозрачным и звонким, каким оно бывает только в конце июля, когда солнце уже поднялось над горами, но жара ещё не наступила. Сослан ходил по комнате, как маятник, от шкафа к кровати и обратно. На кровати были разложены вещи: новая рубашка в целлофановой упаковке, тёмно-синие брюки, начищенные до блеска ботинки — те самые, в которых он ходил на свадьбу к сыну. Алан стоял в дверях, прислонившись к косяку, и наблюдал за дедом с лёгкой усмешкой, в которой, впрочем, не было насмешки — только теплота.
— Деда, ты как на первое свидание собираешься, — сказал Алан. — Или на казнь?
Сослан не обернулся. Он гладил рубашку в третий раз — сначала вытащил из пакета, погладил, потом смял, положил обратно, достал снова и снова погладил.
— Заткнись, внук, — буркнул он. — Я просто хочу выглядеть прилично. Не каждый день к женщине едешь через тридцать лет. Вернее, через пятьдесят. С того самого сентября.
— Ты же к ней уже ездил, — напомнил Алан. — В кафе. Встречались. Ты рассказывал.
Сослан наконец остановился, положил рубашку на спинку стула и вздохнул так глубоко, что плечи его опустились.
— То было другое, — сказал он. — Я тогда приехал попрощаться с прошлым. Выговориться и уехать. А теперь… теперь я еду просить её быть со мной. Это страшнее. В тысячу раз страшнее.
Он надел рубашку. Пуговицы не слушались, пальцы дрожали так, что он никак не мог попасть в петли. Алан подошёл, мягко отвёл его руки, сам застегнул манжеты.
— Деда, ты справишься, — сказал он твёрдо. — Просто скажи правду. Без этих твоих книжных умностей, без философии. По-человечески. Она же женщина, она поймёт.
— А если не поймёт? — спросил Сослан, и в голосе его проскользнула паника. — Если выставит за дверь? Скажет: «Опоздал, старый дурак»?
— Ну и что? — Алан пожал плечами. — Ты по крайней мере попробуешь. А всю жизнь мысленно не будешь корить себя. А если не поедешь — будешь. Ты сам меня так учил: «Лучше отказаться, чем жалеть всю жизнь». Вот и примени это к себе.
Сослан посмотрел на внука. Долго, внимательно. В его глазах была благодарность, смешанная со страхом, и ещё что-то, похожее на удивление: откуда у этого мальчишки столько мудрости?
— Ты прав, — сказал он наконец. — Поехали.
Они вышли на крыльцо. Сослан оглядел двор — старый сад, виноградные лозы, качели, на которых когда-то качались его дети, потом внуки. Кот, старый Рыжик, тёрся о ноги, будто чувствовал, что хозяин уезжает надолго. Сослан наклонился, погладил кота по спине.
— Жди, — сказал он. — Я вернусь. Или не один, или один. Но вернусь.
Внутренний голос его был спокоен, как никогда:
«Я оставляю этот дом на несколько дней. А может, навсегда. Если она согласится, я привезу её сюда. Если нет — вернусь один и буду доживать в одиночестве, зная, что попытался. Это будет честнее, чем сидеть и жалеть. Я не тот мальчишка, который чихает и убегает. Я старик, который наконец собрался с духом».
Алан уже сидел за рулём старой «семёрки». Сослан тяжело опустился на пассажирское сиденье — непривычно, ведь обычно он водил сам. Поправил рубашку, пригладил волосы.
— Трогай, — сказал он.
Машина чихнула, заурчала и выехала со двора. В зеркале заднего вида оставались горы, село, вся его долгая жизнь.
Дорога тянулась через перевалы, мимо полей и сёл, которые Сослан знал наизусть. Алан вёл аккуратно, не превышая скорость, иногда поглядывал на деда, но молчал — чувствовал, что сейчас не время для разговоров. Сослан смотрел в окно, и мысли его текли сами собой.
«Странно, — думал он. — Дорога та же, а чувствую я себя так же по-дурацки, как пятьдесят лет назад. Тогда я ехал в город поступать, боялся городских, чувствовал себя чужим в этом пиджаке с чужого плеча. А теперь еду к женщине, которую люблю всю жизнь. И страшно так же, как в восемнадцать. Алан прав: я не изменился. Тот же трус, только с морщинами и сединой. Но сейчас я еду не потому, что стал смелее. Я еду, потому что больше не могу так жить. Молчание убивает. Я написал это в книге. Теперь должен доказать».
— Деда, — тихо сказал Алан, не отрывая глаз от дороги. — Ты не переживай. Даже если она откажет — я тобой горжусь.
— Спасибо, внук, — ответил Сослан, и голос его дрогнул. — Это много значит.
Около полудня они остановились у придорожного кафе — того самого, где когда-то Сослан пил чай с одногруппниками. Здание обветшало, вывеска выцвела, но внутри всё ещё пахло пирожками и крепким чаем.
— Деда, перекусим? — спросил Алан, глуша мотор.
Сослан смотрел на кафе, и перед глазами встала картина пятидесятилетней давности: он, молодой, в дешёвой куртке, сидит за столиком, а Заур что-то рассказывает и смеётся. И вдруг — она. Мадина проходит мимо с подругами, смеётся, не замечая его. А он тогда подумал, что земля уходит из-под ног.
— Здесь когда-то… — начал Сослан и замолчал.
— Что? — спросил Алан.
— Здесь я первый раз увидел Мадину с Эльдаром, — ответил Сослан, не поднимая глаз. — Она тогда ещё не была с ним, но он уже увивался. А я стоял за углом и смотрел. И ничего не сделал.
— И что ты сделал? — спросил Алан.
— Убежал, — горько усмехнулся Сослан. — Как всегда.
Они зашли в кафе, заказали чай и пирожки. Сослан ел без аппетита — пирожок казался безвкусным, чай — горьким. Алан уплетал чебурек и поглядывал на деда.
— Деда, а она… Мадина… она красивая? Сейчас? — спросил он.
Сослан отставил чашку, задумался.
— Очень, — сказал он наконец. — Седая, но глаза те же — голубые. И волосы с той самой проросью — белые с золотом, как берёза осенью. Время её не испортило. Только придало благородства.
— Ты поэт, деда, — улыбнулся Алан. — Скажи ей это. Она растает.
Сослан усмехнулся, покачал головой.
— Не уверен, — сказал он. — Она тёртая женщина. Словами её не прошибёшь. Ей нужны поступки. А я всю жизнь только и делал, что не совершал поступков.
Они вышли из кафе, сели в машину. Дорога пошла под гору — город приближался. Вскоре на горизонте показались многоэтажки, вышки сотовой связи, знакомые очертания промышленной зоны.
— Алан, — сказал Сослан, сжимая подлокотник. — Я боюсь.
— Чего конкретно? — спросил Алан, сбавляя скорость.
— Что увижу её и язык отнимется. Как в молодости. Стою, смотрю, а сказать ничего не могу.
— Тогда я за тебя скажу, — улыбнулся Алан. — Но лучше сам.
Машина въехала в городские кварталы. Всё изменилось — новые дома, другие вывески, пробки, которых раньше не было. Но Сослан знал дорогу к её дому наизусть. Он ведь приезжал сюда много лет назад, когда провожал её после свиданий. А потом — после той встречи в кафе. Глаза сами находили нужные повороты.
«Вот этот дом, — думал он. — Я парковался здесь, когда ... Она одна. И я еду к ней. Смешно. В семьдесят лет я первый раз в жизни еду добиваться женщины. Лучше поздно, чем никогда. Или никогда не поздно? Скоро узнаю».
Алан остановил «семёрку» у старой пятиэтажки. Двор был заставлен машинами, детская площадка пустовала. Сослан сидел, не двигаясь, сжимая в руках букет сирени — тот самый, который срезал утром, завернув во влажную тряпку.
— Приехали, — сказал Алан. — Деда, выходи.
— Дай минуту, — попросил Сослан. — Сердце успокою.
Он смотрел на подъезд. Ржавая дверь, облезлые ступеньки, запах сырости и кошек. Мадина жила на третьем этаже. Сослан считал окна: вот её кухня, вот балкон, на котором стоит герань. Где-то там, за этой стеной, она сейчас. Может, пьёт чай. Может, читает книгу. Может, думает о нём. А может, и нет.
Внутренний голос паниковал:
«Что я здесь делаю? Она не ждёт меня. Она, наверное, забыла. Или уже с кем-то. А если она разозлится, что я заявился без предупреждения? А если не откроет? А если откроет и захлопнет дверь перед носом?»
— Деда, — мягко сказал Алан. — Ты обещал. Не трусь.
Сослан выдохнул — шумно, как перед прыжком в воду.
— Ладно, — сказал он. — Пошли.
Он открыл дверцу, вышел из машины. Ноги дрожали. Букет сирени в руке дрожал тоже. Алан пошёл следом, держась чуть позади.
У подъезда Сослан остановился. Домофон был сломан — надо просто позвонить в квартиру. Кнопка звонка торчала из стены, покорёженная временем.
— Алан, может, сначала позвоним? Узнаем, дома ли она? — спросил Сослан, хотя сам знал, что это трусость.
Алан посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Деда, мы уже здесь. Что тебе, десятый раз отступать?
— Да нет… — Сослан потупился. — Просто… страшно.
— Страшно — это нормально, — сказал Алан. — Мне тоже было страшно, когда я к Диане шёл. Но ты же меня учил: страх не повод отступать. Страх — это проверка. Если ты преодолеешь его — ты мужчина. Если нет — так и останешься мальчиком. В любом возрасте.
Сослан посмотрел на внука — долгим, благодарным взглядом. Потом кивнул.
— Пошли, — сказал он.
И они начали подниматься по лестнице.
---
Глава 22. У её двери
Третий этаж. Лестничная клетка была обшарпанной, с жёлтыми разводами на стенах и запахом старых ковров. Сослан поднимался медленно, держась за перила. Алан шёл за ним, не обгонял, не торопил. Каждая ступенька давалась тяжело — не от возраста, от волнения, которое скручивало внутренности в тугой узел.
Между вторым и третьим этажом Сослан остановился. Перевёл дыхание. Посмотрел на дверь, до которой оставалось несколько шагов. Квартира сорок пять. На двери — выцветшая табличка с номером, которую никто не менял, наверное, со дня постройки дома.
Внутренний голос кричал в панике:
«Повернуть и уйти. Сказать Алану: "Передумал, поехали обратно". Нет. Нельзя. Я уже здесь. Ещё немного. Дверь. Звонок. Её лицо. Я должен. Я должен».
— Деда, — тихо сказал Алан. — Не останавливайся. Иначе не дойдёшь.
— Я в порядке, — ответил Сослан, хотя его голос дрожал. — Идём.
Он дошагал до двери. Остановился. Смотрел на кнопку звонка, выступающую из старой пластиковой панели. Рука с букетом тряслась так, что лепестки сирени осыпались на пол.
Минута. Другая. Сослан стоял, не в силах пошевелиться. В голове было пусто — ни одной мысли, только гул, как в пустом колодце.
Алан смотрел на деда с тревогой и нетерпением. Он видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих стебли сирени. Видел, как дышит Сослан — часто, неглубоко. Как зрачки расширены.
— Деда, нажимай, — сказал Алан негромко.
— Не могу, — прошептал Сослан. — Рука не слушается.
— Как в молодости? — спросил Алан.
Сослан кивнул, не оборачиваясь.
— Как в молодости. Всё тот же страх. Никуда не делся.
Алан вздохнул. Внутри у него боролись желание сделать всё за деда и понимание, что тот должен сам. Но время шло, и Алан видел, что Сослан сейчас может сломаться — развернуться и уйти, как уходил всю жизнь.
— Деда, — сказал он осторожно. — Давай я нажму? А ты потом сам всё скажешь. Договорились?
Сослан повернул голову, посмотрел на внука. В глазах его была благодарность, смешанная со страхом.
— А что я скажу? — спросил он. — Если она откроет, я язык проглочу. Как тогда.
— Не проглотишь, — сказал Алан твёрдо. — Ты сильный. Ты книгу написал. Ты меня вырастил. Ты справишься. Ты не тот мальчишка, который чихает и убегает.
Сослан усмехнулся — впервые за этот день.
— Язык у тебя, внук, как помело, — сказал он. — Но по делу.
— Так что? Нажимать?
Сослан кивнул, выдохнул.
— Нажимай.
Алан протянул руку и нажал кнопку звонка. Внутри квартиры раздался дребезжащий звук, похожий на больную муху.
Тишина. Сослан слышал, как колотится его сердце — казалось, этот стук слышен на всю лестницу. Он переступил с ноги на ногу, поправил рубашку. Букет сирени прижал к груди, как щит.
За дверью послышались шаги — неспешные, уверенные. Щёлкнул замок. Дверь медленно, с лёгким скрипом, открылась.
На пороге стояла Мадина.
Домашняя одежда — тёплый свитер, несмотря на июль, и длинная юбка. Волосы, те самые светло-русые с золотистой проросью, теперь почти белые, собраны в небрежный пучок. На ногах — мягкие тапочки. Она выглядела уставшей, будто только что проснулась или долго сидела за книгой. Но глаза — голубые, ледяные и тёплые одновременно — были теми же самыми, что пятьдесят лет назад заставили сердце Сослана ухнуть в пятки.
Увидев его, Мадина замерла. Взгляд её перебегал с Сослана на букет, с букета на Алана, стоящего в тени, и снова на Сослана. Губы приоткрылись, но звука не вырвалось.
— Сослан? — наконец сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Ты… что ты здесь делаешь?
Сослан открыл рот, но из горла вырвался только сиплый звук, похожий на тот, что он издал пятьдесят лет назад, когда чихнул в её сторону. Он сглотнул, собрался с силами.
— Я… мы… я приехал. Поговорить.
— Поговорить? — Мадина прищурилась, и в её голосе проскользнула ирония. — По телефону нельзя было? Или написать? Ты же книгу написал, я слышала. Научился, поди, слова в предложения складывать.
— Нельзя, — сказал Сослан, и голос его наконец окреп. — Такое… надо в глаза. В глаза говорить.
Мадина смотрела на него долго. Изучающе, будто видела впервые. Потом перевела взгляд на Алана.
— Внук твой? — спросила она.
— Да, — кивнул Сослан. — Алан.
— Здравствуйте, — тихо сказал Алан из коридора.
Мадина кивнула ему, потом снова посмотрела на Сослана. Отступила на шаг, открывая проход.
— Проходите, — сказала она. — И внука зови. Раз уж приехали.
Они прошли на кухню. Небольшая, чистая, с геранию на окне и старенькими часами на стене. Мадина жестом пригласила сесть. Сослан опустился на табуретку, поставил букет сирени на стол. Алан остался в коридоре — не вошёл, чтобы не мешать.
Мадина села напротив, скрестила руки на груди. Смотрела выжидающе, с лёгким вызовом.
— Ну? — сказала она. — Я слушаю. Ты приехал, Сослан. Зачем? Книгу подарить? Мемуары свои? Я, знаешь ли, не нуждаюсь в поучениях от человека, который сам ничего в жизни не решил.
Сослан покраснел — так же ярко, как в молодости. Замялся, начал мять край скатерти пальцами.
— Нет, не книгу, — выдавил он. — Я… я хотел…
— Что хотел? — Мадина не давала ему замолчать. — Ты всегда хотел, но никогда не делал. Ты пятьдесят лет хотел ко мне подойти. И что? Я сама к тебе подсела на английском. Я сама предложила встретиться. Я тебя обнимала первой. А ты? Ты только краснел и убегал. Так что скажешь теперь?
Сослан открыл рот, но слова не шли. Он смотрел в стол, на свои руки, на букет, потом на неё — и снова в стол. Внутри него бушевал шторм. Голоса спорили, как в ту ночь, когда он лежал без сна.
«Скажи! — кричал голос надежды, голос Алана. — Скажи сейчас! Вот оно, мгновение. Или ты опять промолчишь, как в восемнадцать лет? Она же видит, что ты мучаешься. Она ждёт. Не молчи!»
«Молчи, — шипел голос страха. — Скажешь что-нибудь не то — и всё. Она захлопнет дверь. Ты опозоришься перед внуком. Лучше встать и уйти. Сказать, что ошибся адресом».
Прошла минута. Другая. Мадина вздохнула, отвернулась к окну. В её глазах мелькнуло разочарование.
— Так и будешь сидеть, как рыба? — спросила она глухо. — Даже за пятьдесят лет не научился говорить? А ещё книгу пишет. Учитель.
— Мадина, я… — начал Сослан, запнулся, потом выдавил: — Я тебя…
— Что — любишь? — перебила она, и в её голосе зазвенела горечь. — Так это я и так знаю. Ты меня любишь всю жизнь. Я тоже не слепая. Но ты всегда молчал. Ты всегда ждал, пока я сама подойду, сама сделаю шаг. А когда я сказала, что устала, ты пропал на четыре дня. На четыре дня, Сослан! Я тогда чуть с ума не сошла. А потом ты женился на другой. На Алане. Хорошая была женщина, я не спорю. Но ты женился не по любви. Ты женился от одиночества. И она это знала. И терпела.
Сослан сидел бледный, как полотно. Губы его шевелились, но звука не было.
Мадина продолжала — не зло, а с болью, которую она копила десятилетиями:
— А после её смерти я ждала. Год ждала. Ты не приехал. Потом мы встретились в кафе — ты сказал: «Я тебя любил». Прошедшее время! Не «люблю», а «любил». Я тогда чуть не заплакала. А ты уехал. И опять молчал. А теперь приехал, спустя столько лет. И что? Что изменилось? Ты всё такой же? Или набрался смелости в своей книге?
Она замолчала. На кухне повисла тишина — такая плотная, что слышно было, как тикают часы на стене. Сослан сидел, сжимая руками край стола. Букет сирени, который он поставил на стол, начал увядать — лепестки падали на скатерть.
В коридоре Алан не выдержал. Он видел, как дед застыл, как бледнеет, как трясутся его руки. И он тихо, чтобы не спугнуть, прошептал:
— Деда, скажи. Ну же. Ты же для этого приехал. Просто скажи: «Я тебя люблю. Давай будем вместе. Всё». Скажи, как меня учил. Не молчи.
Мадина услышала шёпот — не удержалась, повернула голову в сторону коридора. Но Алан уже спрятался за косяк. Она снова посмотрела на Сослана. Её лицо было напряжённым, но в глазах — кроме усталости и боли — теплилось что-то ещё. Надежда. Последняя, почти угасшая, но ещё живая.
«Ну же, — думала она. — Скажи что-нибудь. Докажи, что ты не тот мальчишка. Я же вижу, что ты мучаешься. Я не каменная. Но если ты сейчас ничего не скажешь, я выгоню тебя. И больше никогда не открою. Потому что ждать больше нечем. Сердце устало».
Сослан поднял голову. С трудом, будто поднимал мешок с цементом. Посмотрел прямо в её глаза — те самые, голубые, снившиеся ему пятьдесят лет. В его взгляде был страх, отчаяние, любовь — всё вместе, перемешанное в один тяжёлый ком. И вдруг — сквозь этот ком пробилась решимость. Не та, книжная, выдуманная, а настоящая — последняя, на грани жизни и смерти.
Он открыл рот.
Губы его шевельнулись. Звук застрял в горле, но он не сдался. Собрал всё, что осталось от былой силы — силы, которой у него никогда не было, но которая вдруг явилась из глубины, из того самого места, где прятался всю жизнь настоящий Сослан, которого он сам не знал.
— Мадина, — сказал он хрипло, но твёрдо. — Я…
«Скажет ли он? Или снова замолчит? Что она ответит, если он всё-таки произнесёт эти слова — через пятьдесят лет после того, как должен был? Или так и останется стоять, как тот мальчишка на лестнице, который убежал вместо того, чтобы обнять? Осталось одно мгновение. Одно слово. Одна жизнь, которая может перевернуться — или так и остаться на месте».
---