О растущей популярности и востребованности рабочих профессий сегодня говорится много и на самых разных площадках. Конкурс на место в учреждениях среднего профессионального образования (СПО) уже догоняет показатели некоторых ВУЗов. Но те, кто призывает молодежь выбрать именно такую образовательную траекторию, не учитывают все ее плюсы и минусы, а главное — исторический опыт.
Царицы профессий
«Был бы ты лучше слесарь или какой-нибудь сварщик», — наверное, невозможно столь же емко и ярко описать приоритеты советской образовательной политики на рубеже 50–60-ых, как это сделали авторы дворового шлягера «Девушка в платье из ситца».
После того, как Никита Хрущёв в 1958-м посетовал на «неправильную концепцию средней школы», которая воспитывает неприязнь к физическому труду, а в 1959-м — прославил «его величество рабочий класс», стало предельно ясно, за счет чего (или за счет кого) СССР собирается догонять и перегонять Америку.
Необходимые для рывка темпы экономического роста должна была обеспечить молодежь, получающая профессиональные навыки в кратчайшие сроки после школьной скамьи. Теперь «решали всё» именно такие кадры, а не те, кто тратил время на окончание десятилетки, а потом — на учебу в вузе для получения не слишком востребованных (с точки зрения Хрущёва) профессий юриста, специалиста по внешней торговле или дипломатического работника.
Хрущёвский подход нельзя назвать контрпродуктивным и нелогичным. Например, первая индустриализация в отечественной истории, во второй половине XIX века, сопровождалась как раз массовым открытием ремесленных училищ. Правда, для детей крестьян и рабочих, которые туда поступали, это был образовательный максимум — в силу недоступности (и финансовой, и сословной) университетов.
В СССР образование не только перестало быть классовой привилегией — как бы не переиначивали знаменитое высказывание Джона Кеннеди, но в феврале 1958-го, еще будучи сенатором, он действительно признавал: «Мы сильно обманули себя относительно российских интеллектуальных достижений. Мы были самодовольны в отношении собственной предполагаемой монополии на ноу-хау».
Тогда же Кеннеди отмечал: «В России выпускается в 10 раз больше инженеров, чем поколение назад, и в 2,5 раза больше, чем в США. Они принимают и выпускают больше ученых. По оценкам, в течение пяти лет в Советском Союзе будет в три раза больше ученых и инженеров, чем в США».
Скорость торможения
По иронии судьбы, именно в тот год, когда будущий 35-й американский президент сделал такую рекламу советской высшей школе, Хрущёв затеял ее, выражаясь современным языком, дисконтирование.
Остается лишь догадываться, насколько случайным было это совпадение и был ли Хрущёв знаком с выступлением Кеннеди.
Но если исходить из данных, которые приводит в своих работах экономист Григорий Ханин, советская экономика нуждалась в тот момент в кардинально иных решениях.
«Уже в 1959–1960 годах выявилось, что намеченные семилетним планом важные и необходимые мероприятия по обновлению производственной базы срываются. Этот факт был недооценен и государственным руководством Советского Союза, и отечественными и зарубежными учеными, завороженными действительными успехами советской экономики и науки», — пишет Ханин и цитирует выступление на июльском 1960 г. пленуме ЦК КПСС академика Вадима Трапезникова, который «откровенно и, пожалуй, впервые публично объяснил усложняющиеся проблемы с научно-техническим прогрессом: до сих пор советская экономика опиралась на иностранные технические достижения, теперь же ей приходится опираться на собственные, а для этого не приспособлена структура разработки и внедрения — сеть научных институтов, конструкторских бюро на предприятиях, испытательные стенды и полигоны и т.д. Всю эту дорогостоящую и требующую большого числа инженерно-технических работников технологическую цепочку в гражданской промышленности придется создавать во многом заново».
Разработки, о которых говорил Трапезников, требовали, помимо всего прочего, терпения, отказа от расчета на скорый результат. Тогдашнее советское руководство, похоже, таким качеством не обладало.
Молодежь, которой размеренность и неторопливость не свойственна в принципе, в этом смысле была идеальным «контрагентом».
Но когда агитируешь в пользу ускоренного обучения какой-либо профессии, апеллируя к ее востребованности, — рост личных доходов, что называется, предполагается по умолчанию. Хрущёв не отказывался от оплаты по повышенному тарифу, пусть и с учетом неизбежных для советской социалистической системы ограничений.
Но, во-первых, рост зарплат увязывался с выработкой, нормы которой повышались, как только рабочий демонстрировал очередные рекорды производительности. В результате мотивация для дальнейших трудовых подвигов исчезала.
А во-вторых, вследствие недостаточных темпов научно-технического прогресса, в ключевых отраслях промышленности оставалась весьма значительной доля немеханизированных рабочих мест. Это способствовало нарастанию недовольства со стороны работников, полагающих, что оплата труда не соответствуют его условиям и тяжести. Диссонанс между реальной жизнью рабочих и ожиданиями вчерашних школьников, отказавшихся от продолжения обучения ради «профессии в руках», — безусловно, серьезный дестабилизирующий фактор.
Детская болезнь левизны
Этот сюжет из хрущёвских времен позволяет объяснить некоторые сегодняшние «социально-поколенческие аномалии». Прежде всего — феномен «зумерского» социализма, на который недавно обратил внимание британский The Economist.
В сочетании с потерей интереса западной молодежи к высшему образованию (из-за его дороговизны) и, растущей популярности в этой среде рабочих профессий, — тренд, который американские СМИ зафиксировали еще два года назад, — заметный рост интереса к левым взглядам 20–25-летних американцев и европейцев вполне может быть обусловлен несоответствием ожиданий и реальности при выборе рода деятельности.
При всех мировоззренческих различиях и геополитических барьерах для России происходящее с западными «зумерами» может быть экстраполировано и на нашу почву.
Социологи отмечают растущую заинтересованность российской молодежи в получении прикладных навыков. Как и в хрущёвские времена, школьников, предпочитающих уходить после 9 класса в колледжи, активно поддерживают и школьные администрации, и власти разных уровней, рассчитывая таким образом устранить дефицит рабочей силы, не прибегая к завозу мигрантов.
Согласно исследованию ЦСП «Платформа», почти каждый третий студент колледжа (а точнее — 38%) рассматривает рабочую профессию как способ обеспечения быстрого заработка.
Но при сопоставлении этих результатов с выводами, которые замглавы Центра трудовых исследований ВШЭ Ростислав Капелюшников сделал в работе «Риски внедрения ИИ для занятости в России», картина представляется уже не столь радужной.
Да, в целом с точки зрения сохранения рабочих мест широкое использование нейросетей представляет меньшую опасность для «синих воротничков», чем для «белых». В то время, как для некоторых категорий офисных работников вероятность замены на ИИ достигает 100%, у обладателей СПО максимум — 25%.
Однако многое зависит от того, поддается ли конкретная сфера деятельности автоматизации. И здесь наиболее защищены главным образом низкоквалифицированные, а следовательно, низкооплачиваемые работники.
Не напоминает ли этот парадокс ситуацию 60–70 годов? И не создаются ли тем самым предпосылки для упомянутого уже диссонанса между ожиданиями и реальностью? А значит, — для радикального полевения тех ребят, которые пошли в колледжи, рассчитывая прежде всего на скорый финансовый результат. В этом смысле безработные (из-за ИИ) молодые юристы, экономисты и «айтишники» не столь социально опасны, как их сверстники — слесари, недовольные низкой зарплатой.
Конечно, глупо и неосмотрительно ждать от государства поведения «сумасшедшего родителя», стремящегося оградить чадо от любых неурядиц, лишая его возможности научиться «держать удар».
Но быть дальновиднее своих молодых граждан и не решать текущие задачи за их счёт — не просто одна из приоритетных государственных функций, но и гарантия выживаемости в перспективе.
Автор: Александр Бирман
Все материалы «Эксперта» на expert.ru
Больше новостей читайте в наших каналах в Max и Telegram