Поезд Москва –Термез идёт двое с половиной суток. Я знала об этом, когда покупала билет. Знала, когда собирала сумку – положила смену белья, тёплую кофту, таблетки от давления.
Знала, когда стояла на перроне Казанского вокзала. Но только когда поезд тронулся и Москва начала уплывать за окном, я по-настоящему поняла: я еду. Туда, куда должна была поехать очень давно.
Мне пятьдесят четыре года. Волосы давно стали седыми – я не крашу. Коллеги в школе смотрят на меня с лёгким недоумением. "Катерина Николаевна, странная. Живёт одна. Ни мужа, ни детей. Старая дева". Пусть говорят.
Я сижу у окна плацкартного вагона. Жарко, пахнет пылью и чаем из алюминиевого подстаканника. За стеклом проплывают подмосковные поля, ещё зелёные. В руках у меня старая фотография.
Пожелтевшая, с загнутыми углами, с белой полосой вдоль края – такие делали в советских фотоателье. Двое подростков у деревянных ворот пионерского лагеря. Девочка в белой блузке и красном галстуке. Мальчик в синей рубашке. Оба улыбаются.
Солнечно. Лето. Нам по четырнадцать лет.
***
Июль 1978 года. Краснодарский край, Черноморское побережье.
Пионерский лагерь "Орлёнок" утопал в зелени – высокие сосны, кипарисы, запах хвои и морской соли. Деревянные корпуса выкрашены в белый и голубой. Горн в шесть утра – подъём. Горн в десять вечера – отбой.
Я приехала сюда второй раз. Путёвку дали за отличную учёбу – я была отличницей, старостой. Жила в Москве с мамой. Отец ушел, когда мне не было и года, – я его не помнила, только фотографию на комоде.
Мама работала на швейной фабрике. Зарплата небольшая, но на жизнь хватало.
В первый день я распаковывала чемодан в комнате на шестерых девочек – металлические кровати с панцирными сетками, байковые одеяла. В окне виднелся лес, пахло свежими простынями и сосновой смолой.
– Ты новенькая? – спросила соседка по кровати.
Лена – рыжая, с веснушками – смотрела с любопытством, забравшись на кровать с ногами.
– Второй раз здесь, – сказала я.
– А, тогда знаешь порядки. Главное на линейку не опаздывать и с вожатой Галиной не спорить.
Вечером общелагерная линейка. Отряды выстроились на главном плацу. Горн, барабанная дробь. Я стояла в строю третьего отряда и машинально оглядывалась.
***
И тут увидела его. Мальчик из соседнего, четвёртого отряда. Высокий для своих лет, худой. Тёмные волосы стрижены коротко, стоит прямо, руки по швам. Не улыбается, не толкает соседей. Просто стоит и смотрит прямо перед собой. Серьёзный, немного чужой среди этого шума.
Я поймала его взгляд. Он на секунду посмотрел на меня – без улыбки, без интереса – и отвернулся.
Но что-то перевернулось у меня внутри.
На следующий день поход в лес. Два отряда шли вместе – третий и четвёртый. Я намеренно держалась ближе к четвёртому. Услышала, как вожатый обращается к тому мальчику: "Громов, не отставай".
Значит, Громов.
На привале у ручья я села на камень. Услышала шаги – он подошёл, остановился рядом.
– Можно?
– Садись.
Сидели молчали. Только ручей журчал.
– Ты из Москвы? – спросил он первым.
– Да. А ты?
– Из Новосибирска. Теперь из Подмосковья. Отца перевели на завод. Переехали.
– Трудно было?
Он пожал плечами.
– Друзья остались там. Здесь пока никого.
Я смотрела на него сбоку. В его голосе не было жалобы – просто факт. Он не искал сочувствия. Мне нравится это в людях.
– Меня Катя зовут.
– Саша. Саша Громов.
– Ну вот, – сказала я. – Теперь есть хоть кто-то.
Он повернулся и первый раз улыбнулся. Не широко – чуть-чуть, одним уголком рта. Но это изменило всё его лицо.
***
Три недели в "Орлёнке" пролетели незаметно и слишком быстро.
Мы с Сашей держались вместе. На зарядке выбирали места рядом, в столовой садились за один стол. На кружке по выжиганию он сделал мне деревянную закладку для книги – вырезал берёзку и мои инициалы. Криво, но старательно.
Вечерами – костёр. Вожатые приносили гитару, пели. Мы сидели рядом у огня, плечи почти касались.
На танцах в клубе он неловко топтался на месте во время быстрых танцев. Но когда начался медленный, подошёл ко мне.
– Можно?
– Можно.
Положил руку мне на талию – неуверенно. Я положила руку ему на плечо. Мы медленно кружились под старую песню. Я чувствовала, как стучит сердце – громко, неприлично громко. Казалось, он тоже слышит.
По ночам, когда вожатые проверяли другие корпуса, мы тайком выходили и садились на скамейку у берега. Темно, прибой едва слышен, звёзды над соснами.
– Расскажи про Новосибирск, – просила я.
И Саша рассказывал. Про зимы в минус сорок, когда ресницы покрываются инеем мгновенно. Про рыбалку с отцом на льду – сидели по три часа, пальцы не чувствовали, но уходить не хотелось. Он умел рассказывать. Тихо, конкретно, без лишних слов.
Я говорила про Москву, про наш двор, где летом играли в казаки-разбойники до темноты. Про маму, которая вечерами читала мне вслух – Паустовского, Грина, Пришвина.
– Почему именно книги? – спросил он однажды.
– Потому что книги – это единственное место, где всё честно. Люди врут, а книги нет.
Саша помолчал, потом кивнул.
– Это правда.
Последний вечер смены. Завтра – автобусы.
Мы сидели у берега в последний раз. Закат делал воду розовой и золотой. Тихо – только море чуть шуршало внизу. Саша держал мою руку. Мы уже несколько дней держались за руки – само собой получилось.
– Катюша, – сказал он. Первый раз он назвал меня так. Не Катя – Катюша.
– Я не хочу, чтобы это заканчивалось.
– Я тоже.
– Мы будем писать.
– Конечно.
– Ты обещаешь?
– Обещаю.
Он посмотрел на меня, потом медленно, неловко наклонился и поцеловал в губы. Быстро, почти незаметно. Отстранился и стал смотреть в воду. Щёки горели.
– Ты точно будешь ждать писем? – спросил он вдруг.
– Буду.
Саша сжал мою руку чуть крепче. Мы просидели так до самого отбоя.
Утром автобусы стояли у ворот. Дети с чемоданами, шум, смех, кто-то плакал. Я смотрела из окна – Саша стоял на дорожке, смотрел на меня, поднял руку.
Автобус тронулся. Саша пошёл следом – шаг, два. Потом остановился. Стоял и смотрел вслед. Становился меньше, ещё меньше. Поворот – и нет его.
Я прислонилась лбом к стеклу и плакала молча, чтобы не видела Лена. Но Лена видела. Деликатно отвернулась к своему окну.
***
Через десять дней в почтовый ящик упал конверт. Обычный, бледно-голубой, такие продавались в каждом киоске. Марка с Кремлём. Адрес написан неровным почерком с нажимом – видно, человек непривычен к письмам.
Я схватила конверт, побежала в комнату, закрыла дверь.
"Дорогая Катюша, доехал нормально. Дома всё как всегда, но как-то пусто. Я каждый день думаю про наш лагерь и про берег, про разговоры, про книги. Жалею, что лето закончилось. Пиши мне. Жду. Твой Саша".
Саша и в письмах говорил, как в жизни.
Я написала ответ в тот же вечер – два листа в клетку мелким почерком. Про Москву, про двор, про книгу, которую начала читать. Про то, что деревянная закладка с берёзкой лежит у меня в томике Паустовского.
Так началась наша переписка.
Письма ходили долго. Но мы писали каждую неделю, не пропуская. Саша по понедельникам, я по четвергам. Постепенно письма становились длиннее, подробнее.
К Новому 1979 году у меня накопилось восемнадцать писем от Саши. Я хранила их в жестяной коробке от конфет "Мишка на Севере". Прятала на нижней полке шкафа под стопкой учебников.
Мама однажды нашла коробку случайно, когда убирала.
– Катюша, что это?
– Письма. Подруга пишет из Подмосковья.
Мама посмотрела на меня понимающим взглядом. Ничего не спросила.
***
Весной 1979 года пришло письмо: Саше дали путёвку в "Орлёнок" на июльскую смену. "Ты поедешь?"
Я не спала ночь от радости. Утром пошла к маме.
– Мама, можно мне в лагерь этим летом?
Мама вздохнула, достала кошелёк, пересчитала деньги, положила обратно.
– Катюша, путёвки дорогие. У нас с деньгами туго.
– Мама, я понимаю. Попробуй договориться на фабрике.
Мама смотрела на меня – не капризно, не по-детски, а серьёзно. Поняла: это важно.
– Попробую узнать.
Но путёвок не было. На фабрике очередь большая, в тот год профсоюзных мест нет.
– Прости, дочка.
Я написала Саше. Его ответ пришёл через две недели.
"Катюша, не расстраивайся. Мы увидимся. Я что-нибудь придумаю".
***
Лето 1979 года прошло без встречи. Из "Орлёнка" он написал два письма – коротко, без радости. В конце второго – просто и прямо: "Без тебя не то".
Осенью 1980 года пришло письмо, которое я перечитывала трижды.
"Катюша, отца снова переводят. Теперь в Красноярск, совсем далеко. Мы переезжаем через три недели. Не знаю, как будут ходить письма, но писать не перестану, обещаю".
Красноярск. Четыре тысячи километров от Москвы.
Написала ответ: "Саша, письма буду ждать сколько нужно. Расстояние – это просто расстояние".
Письма из Красноярска шли по две-три недели, иногда дольше. Но он писал – раз в неделю, почти без пропусков. Рассказывал про Енисей, широкий как море. Про морозы, в которых стынет дыхание. Про новую школу.
"Ты знаешь, – написал он однажды. – Мне легче привыкать к новым местам, когда знаю, что ты там есть – в Москве, читаешь книги. Как будто якорь".
Я долго не знала, что ответить. Написала просто: "Я здесь".
***
В 1981 году мы оба заканчивали школу. Писали друг другу про экзамены, про то, как потом ели мороженое – каждый в своём городе, в один и тот же день.
Я поступила в Московский педагогический на факультет русского языка и литературы. Саша написал: "Я знал, что поступишь. Ты же умная". Он поступил в Красноярский политехнический. Но проучился только один год.
Осенью 1982 года пришло письмо. Почерк на конверте был необычный – как будто писал в спешке. "Катюша, меня забирают в армию. Повестка. Куда отправят, пока не знаю. Напишу, как только узнаю адрес".
Я читала и сидела долго тихо. Армия – два года редких писем, если будут вообще. Ответила: "Саша, всё будет хорошо. Два года пройдут. Пиши, как только сможешь".
В январе 1983 года письма прекратились на три месяца. Учебная часть, карантин. Потом пришло короткое: "Катюша, живой, служу. Пока писать нельзя. Не волнуйся".
Потом ещё одно через месяц. И ещё. По нескольку строк – времени не было. Но он писал. Я хранила каждое. Коробку из-под "Мишки на Севере" пришлось перевязать бечёвкой – письма уже не помещались.
***
Декабрь 1983 года. Саше двадцать лет.
Я получила письмо и почувствовала что-то неправильное – ещё до того, как открыла.
"Катюша, нас отправляют в Афганистан через две недели. Я не хотел писать, не хотел, чтобы ты волновалась, но не написать тоже не мог. Ты должна знать. Там неспокойно, но я буду беречься, обещаю. Буду писать, как только смогу. Жди меня. Я люблю тебя. Твой Саша".
Я читала, перечитывала. Встала, пошла на кухню, налила воды, вернулась. Написала ответ той же ночью. "Саша, береги себя. Слышишь? Береги себя прежде всего. Я буду ждать. Сколько нужно, столько буду ждать. Возвращайся. Я тебя люблю. Катя".
***
Январь 1984 года. Первое письмо с полевой почты.
"Катюша, доехали. Здесь жарко и пыльно. Горы огромные. Пишу коротко, времени мало. Всё нормально. Скучаю".
Февраль. "Катюша, всё нормально, не волнуйся. Здесь сложно, но держимся. Думаю о тебе".
Последнее письмо, которое я получила. Дата на конверте: 15 апреля 1984 года.
"Катюша, я скучаю. Здесь холодно по ночам. Горы высоко, днём жара, ночью холод. Странное место. Думаю о тебе каждый день. Про берег в "Орлёнке" думаю. Смешно, да? Шесть лет прошло, а я помню каждую минуту. Обещаю, что вернусь. Жди меня. Твой Саша".
Больше писем не будет.
Май. Июнь. Июль. Август. Тишина.
Я писала сама – раз в неделю, на тот же номер полевой почты. Письма уходили. Ответов не было.
В сентябре я пошла в районный военкомат. Очередь. Наконец – офицер за столом.
– Мне нужна информация об Александре Громове. Он служит в Афганистане.
Офицер поднял взгляд.
– Вы кем ему приходитесь?
Я замерла.
– Знакомая. Мы переписываемся.
Он покачал головой.
– Извините, информацию предоставляем только близким родственникам. Матери, отцу, жене.
Я вышла из военкомата. Остановилась на ступеньках. Родственники. Его мать. Его отец. Где-то в Красноярске. Я даже улицы не знала.
***
Зима 1984–1985 года.
Я продолжала писать. Каждую неделю письма уходили в никуда.
Мама смотрела на меня и молчала. Только однажды в декабре сказала тихо:
– Катюша. Может, он... может, всякое бывает. Может, нашёл кого-то там?
Я встала из-за стола и ушла в свою комнату.
Нет. Саша не такой. Я знала его шесть лет.
***
1985 год. Третий курс института.
Мужчины пытались ухаживать. Один особенно настойчив – Андрей, аспирант с кафедры литературы, добрый, умный.
– Почему отказываешь? – удивлялась подруга Наташа.
– Не хочу.
– Катя, ну что ты. Ты всё ещё ждёшь того мальчика из лагеря?
– Нет, просто не хочу, – говорила я.
Но это было неправдой.
Я закончила институт, устроилась учителем русского языка и литературы в обычную московскую школу. Работала. Дети нравились – шумные, живые, непредсказуемые. На уроках читали Толстого, Тургенева, Пушкина.
Однажды ученица спросила:
– Катерина Николаевна, а что такое настоящая любовь?
Я помолчала.
– Это когда ждёшь. Не потому что обязана – а потому что не можешь иначе.
Девочка посмотрела на меня с любопытством. Я раскрыла учебник.
Мы с мамой жили вдвоём. Не богато, но ладно. Вечерами пили чай, смотрели телевизор. Мама болела всё сильнее – сердце, давление. Я ухаживала.
В 1995 году зимой мама ушла. Тихо, во сне. Утром я зашла её разбудить – а она просто так и осталась спать.
Я долго сидела рядом с ней. Держала её руку, которая уже была холодной. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь, соседи за стеной включили телевизор, жизнь продолжалась – а я сидела, держала мамину руку и думала о том, что теперь совсем одна в этой двухкомнатной квартире.
***
Жизнь шла дальше. Катерина Николаевна. Строго, с уважением. За глаза – странная. Живёт одна, ни с кем особо не дружит. Старая дева.
Пусть говорят.
2005 год. Мне сорок один.
Однажды вечером я достала коробку и перечитала все письма подряд. Заняло несколько часов. Потом долго сидела в темноте. Мне нужно было знать, что с ним. Жив или нет. Просто знать.
В 2010 году я написала официальный запрос в Центральный архив Министерства обороны. Заполнила форму, указала все данные: Громов Александр Сергеевич, 1963 года рождения, служил в Афганистане, полевая почта – номер.
В графе «степень родства» написала правду: невеста. Последнее письмо датировано апрелем 1984 года, с тех пор связь оборвалась. Приложила копии конвертов с его почерком.
Ждала. Через семь месяцев пришёл ответ. Я узнала конверт сразу – официальный, с угловым штампом. Стояла в прихожей и держала его в руках. Долго. Не открывала.
Потом пошла на кухню, поставила чайник. Пока закипал – сидела, смотрела на конверт, лежащий на столе передо мной.
Чайник закипел. Я налила чай, отпила глоток, взяла конверт, вскрыла.
«Громов Александр Сергеевич, 1963 года рождения, рядовой. Не вернулся с задания 28 апреля 1984 года. Место несения службы – Афганистан. Награждён орденом Красной Звезды. Захоронен на военном мемориале в городе Термез, Узбекская ССР».
Я читала. Перечитывала.
28 апреля 1984 года.
Его последнее письмо датировано 15 апреля 1984 года.
Через тринадцать дней после того, как он написал «обещаю, что вернусь» – он не вернулся.
Ему было двадцать лет.
Я сидела за столом, и чай остывал в кружке, и на улице темнело, и соседи за стеной включили телевизор – а я сидела и не двигалась.
Потом начала плакать. Не тихо. Некрасиво, громко, по-детски, в голос – уткнувшись ладонями в лицо, рыдала так, как не плакала никогда в жизни.
Он не забыл меня. Он просто не вернулся.
Он не вернулся через две недели после своего последнего письма. А я двадцать шесть лет думала, что он молчит. Двадцать шесть лет.
Соседи постучали в стену.
Я не остановилась.
***
Восемь лет прошло, прежде чем я купила билет.
Деньги у меня были. Дело было не в деньгах. Я просто не могла. Каждый раз, когда думала о поездке, что-то сжималось внутри и останавливало. Пока я не ехала – можно было просто знать и не идти туда, не делать это окончательным.
Только в 2018 году я поняла: дальше тянуть незачем. Мне пятьдесят четыре. Сколько ещё?
Я купила билет на поезд Москва–Термез. Двое с половиной суток в дороге.
***
За окном плацкартного вагона проплывает страна.
Московские пригороды, бескрайние поля, уральские леса, казахская степь – ровная, как стол, до самого горизонта. К концу вторых суток за окном выжженная земля, белёсое небо, редкие деревья. Жара нарастает.
Я почти не выхожу из купе. Сижу, смотрю в окно, держу в руках старую фотографию. Двое подростков у ворот "Орлёнка". Солнечно. Лето. Нам по четырнадцать лет.
Термез встречает жаром – сухим, настоящим. Запах пыли, незнакомой травы, специй. Маленький город у самой южной границы, белые приземистые дома.
Я нанимаю машину.
– Военный мемориал, – говорю водителю.
Он кивает. Едем по разбитой дороге. Водитель молчит – понимает, не то место для разговоров.
Мемориальный парк стоит за невысокой оградой. Тишина. Ровные ряды белых прямоугольных плит. Имена, даты. Все молодые. Мальчики. Совсем мальчики.
Я иду между рядами, читаю имена.
Нахожу.
Белая плита. Фотография, вмонтированная в камень – чёрно-белая. Молодой парень в военной форме. Короткая стрижка. Прямой взгляд. Серьёзное лицо. Тот же, что на моей фотографии. Немного старше. Но те же глаза.
Громов Александр Сергеевич. 1963–1984.
Я опускаюсь на колени прямо на землю – в своей городской одежде, не думая о пыли. Кладу перед плитой букет полевых цветов, купленных утром на базаре. Жёлтые и лиловые, простые.
Молчу долго. Потом говорю – тихо, почти шёпотом:
– Саша. Я приехала.
Горячий ветер. Где-то далеко гудит машина. Стрекочет что-то в сухой траве.
– Прости, что так долго. Я не знала. Думала, письма не приходят. Думала – может, забыл. Прости, что думала так. Ты не мог забыть.
Слёзы текут, но я не вытираю их.
– Я привезла твоё письмо. Последнее.
Я достаю из сумки конверт – тот самый, с маркой, с неровным почерком.
– Ты написал, что вернёшься. Я хотела сказать тебе лично: я ждала. Долго ждала. Всю жизнь, наверное.
Солнце клонилось к горизонту. Тени от плит становились длинными.
– Ты знаешь, я так и не вышла замуж. Люди говорили: старая дева, странная. Но я не могла. Не хотела. Ты понимаешь?
Молчание.
– Я тебя любила. Всю жизнь любила. Я рада, что ты был. Рада, что было то лето. Три недели, "Орлёнок", костёр, берег.
Я кладу ладонь на тёплый белый камень плиты. Камень нагрелся на солнце – тёплый, почти живой.
– Прощай, Саша. Спасибо тебе.
Долго сижу. Водитель ждёт у ворот – не торопит.
Потом встаю. Последний раз смотрю на фотографию на плите.
– Ты обещал вернуться, – говорю тихо. – И вернулся. По-своему.
Ухожу.
***
Москва встречает дождём.
Я захожу в квартиру, ставлю сумку, прохожу в комнату. Сажусь на диван. Достаю коробку из-под "Мишки на Севере" – красную, потёртую, с загнутыми углами. Открываю.
52 письма лежат стопкой, перевязаны тонкой бечёвкой. Я беру верхнее. Первое. Сентябрь 1978 года.
"Дорогая Катюша, доехал нормально. Дома всё как всегда, но как-то пусто..."
Читаю медленно, как будто первый раз. Потом второе. Третье. Четвёртое. За окном дождь. Тихо. Хорошо.
На следующий день я прихожу в школу. Первый урок. Восьмой класс. Литература. Тема: Тургенев. "Первая любовь".
Я стою у доски и смотрю на детей – четырнадцатилетних, шумных, нетерпеливых. Таких же, какими мы были тогда.
– Откройте книги, – говорю.
Потом останавливаюсь.
– Прежде чем начнём. Кто из вас думает, что первая любовь – это несерьёзно? Что это просто так, детское?
Несколько рук поднимается. Смешки.
Я смотрю на них и чуть-чуть улыбаюсь.
– Я тоже так думала. Давно, очень давно.
Дети притихают. Смотрят на меня. Чувствуют – за этими словами есть что-то. Что-то настоящее.
– Теперь не думаю.
Открываем книгу. Страница сорок восемь.
Первая любовь не забывается потому, что была настоящей.