– Тамарочка, ну ты бы хоть пол протёрла перед приходом гостей, – Фаина Борисовна стянула перчатки у порога и провела пальцем по обувной полке. – Пыль. Опять пыль.
Я промолчала. Поставила её мокрые сапоги на нижнюю полку – холодная кожа обожгла пальцы. Выпрямилась. В прихожей пахло тающим снегом и её духами, густыми, сладковатыми, от которых даже обои, кажется, пропитались. За спиной гудел чайник, Алиса гремела посудой на кухне, а свекровь уже шла мимо меня в комнату – свою комнату, бывшую детскую, которую она заняла пять лет назад.
Пять лет. Я до сих пор запинаюсь на этой цифре.
***
Началось всё в двадцать первом году. Фаина Борисовна позвонила Сергею в марте и сказала, что в её квартире потёк стояк, нужен ремонт, жить невозможно. Сергей сказал – конечно, мам, приезжай. На месяц.
Ремонт закончился к июню. Фаина Борисовна не уехала. В июле она нашла жильцов на свою двушку – молодая пара, тридцать пять тысяч в месяц. Деньги стала класть себе на карту. А у нас осталась.
– Мне же одной плохо, Серёженька, – говорила она. – Тут хоть внучка рядом, хоть поговорить есть с кем.
Алисе тогда было девять. Она и правда обрадовалась бабушке – первое время. Потом бабушка стала проверять её тетрадки, потом – запрещать ей сидеть в телефоне, потом – отчитывать за длинные ногти. Алиса замолчала. Бабушку стала обходить по коридору, как мебель.
Я пробовала говорить Сергею. Один раз, второй, третий – и каждый раз он потирал затылок и отвечал одинаково:
– Ну Тамар, ну потерпи. Ей же одной тяжело. Она привыкла.
К чему привыкла – к нашей квартире? К тому, что готовлю я, убираю я, стираю я – а она сидит в бывшей детской и смотрит передачи про здоровье? Я не спрашивала. Я работала диспетчером в логистической компании, восемь часов на телефоне, голос к вечеру садился. Приходила домой – и начиналась вторая смена.
Фаина Борисовна не готовила. Не убирала. Не стирала. Но замечания делала через день. Четыре-пять раз в неделю, как по расписанию.
– Тамарочка, рис у тебя сухой. Серёжа такой не любит.
– Тамарочка, полотенца надо менять раз в три дня. Ты меняешь раз в неделю.
– Тамарочка, я не в претензии, но окна пора бы помыть.
Она не кричала. Голос был мягкий, почти ласковый. И всегда – «Тамарочка», с этим уменьшительным, от которого хотелось втянуть голову в плечи.
Когда-то давно «на месяц» превратилось в «до лета». Потом – «до Нового года». Потом Сергей перестал называть сроки. Я заваривала чай, мыла за ней кружку и спрашивала себя: а что изменится завтра?
Ничего.
За пять лет Фаина Борисовна заработала на аренде своей квартиры больше двух миллионов рублей. Тридцать пять тысяч в месяц, шестьдесят месяцев. Я как-то пересчитала на калькуляторе – дважды, потому что не поверила с первого раза. Два миллиона сто тысяч. А наша коммуналка за это время выросла на четыре тысячи в месяц – лишний человек, горячая вода, отопление.
Из этих двух миллионов Фаина Борисовна не потратила на нашу семью ни рубля.
***
Рассаду я начала в феврале. Сорок стаканчиков с помидорами – сорт «Бычье сердце», я заказывала семена из Краснодара. Три недели поливала, подсвечивала лампой, переставляла на южное окно по утрам и на восточное к вечеру.
Я люблю возиться с землёй. Руки после смены на телефоне будто немые, а тут – грунт тёплый, мягкий, и ростки пробиваются зелёным. Пахнет сырой землёй и весной, хотя за окном ещё март и серое небо.
В субботу я пришла с работы и увидела чистый подоконник. Голый. Белый.
– Фаина Борисовна, – спросила я. – Где мои помидоры?
Она сидела в кресле с журналом, рыжие волосы уложены, губы поджаты – даже не подняла глаз, когда я вошла.
– Я выкинула эту грязь. Земля по всему подоконнику сыплется, мошки летают. Это квартира, Тамарочка, а не теплица.
Сорок стаканчиков. Три недели работы. Я стояла в дверном проёме и чувствовала, как внутри что-то сжимается – медленно, плотно, будто кулак.
– Вы выкинули мою рассаду, – сказала я тихо. – Мою. Не вашу.
– Ну не устраивай сцен, Тамарочка. Купишь новую, на рынке полно, – она даже не подняла глаз от журнала, и именно это спокойствие было обиднее всего, потому что для неё три недели моего труда не стоили ровным счётом ничего.
Сергей вернулся вечером. Я рассказала ему всё, и он потёр затылок – привычный жест, который я уже ненавидела.
– Ну мам, ну зачем ты? – сказал он. И больше ничего.
Я стояла у раковины и мыла тарелки, вода текла горячая, почти обжигала запястья. И тогда я впервые посчитала вслух – не для Фаины Борисовны, а для Сергея.
– Тридцать пять тысяч в месяц, – сказала я. – За пять лет это два миллиона сто тысяч. Она живёт у нас бесплатно и получает два миллиона за свою квартиру. А я не могу поставить рассаду на подоконник.
Сергей замолчал. Тарелка в моих руках скрипнула.
– На эти два миллиона, – продолжила я, – можно было отремонтировать ей ванную, купить нормальную плиту и заплатить за год коммуналки вперёд. А она живёт тут и выкидывает мои помидоры.
Он ушёл курить на балкон. Дверь за собой не прикрыл, и с улицы тянуло холодным мартовским воздухом. Я закрыла воду, вытерла руки полотенцем. Руки не тряслись. Я просто очень устала.
Но рассаду я всё-таки купила заново. Поставила уже не на подоконник – на стеллаж в спальне, потому что ведь нельзя же отдавать ей даже это. Закрыла дверь. Повесила на ручку табличку, которую Алиса распечатала на принтере: «Теплица. Вход по записи».
Фаина Борисовна неделю поджимала губы. Потом сделала вид, что ничего не произошло. Она умела это – обнулять неудобное, будто его не было.
А через месяц начала приглашать гостей. Без предупреждения. Не своих гостей – наших. Звонила золовке, мужу золовки, соседям со своего бывшего этажа – и звала к нам. Как хозяйка.
***
Золовка Нина приехала в ноябре. С мужем Виктором. Без звонка – потому что «Фаина Борисовна сказала, что вы будете рады».
Я пришла с работы в шесть, а на кухне уже сидели четверо. Фаина Борисовна разливала чай из моего заварочного чайника. Нина резала колбасу на моей деревянной доске. Виктор жевал и кивал.
– О, Тамарочка пришла! – Фаина Борисовна расплылась в улыбке. – Мы тут по-семейному. Садись, я тебе положу.
Она положила мне в тарелку салат, который я сама готовила вчера на два дня. Весь. Целиком. На ужин семье не осталось ничего.
Я села. Нина заговорила о ценах на продукты, Виктор – о футболе. Фаина Борисовна вела стол, подливала, раскладывала. Как хозяйка. В моей кухне, на моих стульях, из моих тарелок.
И тут Нина спросила:
– Мам, а Серёжа-то как? На работе всё хорошо?
Фаина Борисовна вздохнула. Аккуратно, с паузой – так, чтобы все посмотрели.
– Серёжа работает, – сказала она. – Старается. Но ему тяжело. Мучается он.
Она не посмотрела на меня. Не назвала имён. Но все за столом поняли, о чём речь. Нина опустила глаза. Виктор перестал жевать.
Я почувствовала, как горит лицо – не от стыда, а от злости, которую нельзя было показать при гостях. Ведь если я сейчас скажу хоть слово – виноватой тут же окажусь я. Та, что «устроила сцену при людях».
Я допила чай, который уже остыл и стал горьким. Встала. Вымыла свою кружку. И ушла в спальню.
Нина с Виктором уехали через час. Из-за закрытой двери я слышала, как Фаина Борисовна провожает их в коридоре, как смеётся, как говорит: «Заходите ещё, мы всегда рады». Мы.
А через три дня я услышала то, что перевернуло всё.
Алиса была в школе. Сергей – на работе. Я отпросилась с обеда – голова раскалывалась после ночной смены. Открыла дверь тихо, разулась в коридоре. И из кухни донёсся голос Фаины Борисовны. Она разговаривала по телефону. Громко, как всегда – она не умела тихо.
– Нет, Люся, ты послушай. Я ему каждый раз говорю – Серёжа, что ты с ней мучаешься? Ему нормальную бабу найти надо. А эта – ни рыба, ни мясо. Готовить не умеет, убирать не умеет, только на работу свою бегает. Диспетчер – тоже мне профессия.
Я стояла в коридоре. Сумка в правой руке, ключи в левой. Пол был холодный – я ещё не надела тапки. И этот холод от плитки поднимался вверх по ногам, по животу, до горла.
– Я ему говорю – разводись, пока не поздно, – продолжала Фаина Борисовна. – Квартира на нём, пусть себе живёт. А я ему хоть готовить буду нормально. А то эта – рис у неё вечно сухой.
Она засмеялась. Люся, видимо, что-то ответила. Фаина Борисовна засмеялась снова.
Я тихо прошла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать, не раздеваясь. Потолок белый, с трещиной у люстры – эту трещину я вижу каждое утро, каждый вечер, пять лет.
Значит, она не просто живёт у нас бесплатно. Не просто получает деньги за свою квартиру. Она ещё и настраивает моего мужа против меня. Активно. Регулярно. Называет меня «эта».
В тот вечер Фаина Борисовна сидела за ужином как обычно. Поправляла рыжие волосы, рассказывала про какую-то передачу. Я резала хлеб и молчала.
А потом подняла глаза и сказала:
– Фаина Борисовна. Вы забыли – стены тут тонкие. Я слышу, что вы говорите по телефону.
Она замерла. Нож с маслом повис в воздухе.
– Что ты имеешь в виду? – тихо, настороженно.
– Именно то, что сказала.
Сергей посмотрел на меня, потом на мать, потом снова на меня – и промолчал, как будто надеялся, что всё само рассосётся.
Фаина Борисовна доела молча. Встала, ушла к себе и аккуратно прикрыла дверь – не хлопнула, нет. Это было хуже хлопка, потому что значило одно: она уже думает, как выкрутиться.
Я мыла посуду и думала: а что, если ничего не делать? Ещё год, ещё два. Алисе шестнадцать, потом восемнадцать – и что тогда? Фаине Борисовне будет уже шестьдесят восемь, потом семьдесят, и она ведь не уедет. Она давно считает эту квартиру своей. А меня – временной помехой в жизни своего сына.
Через неделю Фаина Борисовна объявила, что ёлку в этом году нарядит сама.
– Я видела у Тамарочки игрушки в коробке. Честно говоря, страшненькие. Я куплю нормальные.
Она купила. Серебристые шары, одинаковые, блестящие. Ёлку поставила не у окна, как всегда, а в углу у телевизора – чтобы ей было видно из кресла.
Алиса посмотрела на ёлку, потом на меня.
– Мам, а где наши игрушки? Снеговик, которого я в садике делала?
– Бабушка решила по-другому, – ответила я.
Алиса помолчала. Потом пошла к себе. Через минуту вернулась с пластилиновым снеговиком – кривым, с оторванной морковкой-носом – и повесила его на ёлку. Прямо между серебристых шаров.
Фаина Борисовна посмотрела, поджала губы. Но промолчала – при Сергее не стала.
И тогда я приняла решение.
***
Двадцать третьего декабря я нашла в телефоне Сергея номер жильцов фаининой квартиры. Он был в контактах – «Олег, кв. мамы». Я тут же скопировала номер и позвонила со своего.
Олег оказался спокойным мужиком лет тридцати, говорил неторопливо, и я даже слышала, как на заднем плане бубнит телевизор. Договор аренды у них был срочный – до тридцать первого января. Фаина Борисовна каждый год продлевала на одиннадцать месяцев, чтобы не регистрировать в налоговой.
– А мы и не против съехать, – сказал Олег. – Жена давно хочет ближе к метро. Просто Фаина Борисовна каждый раз уговаривает остаться.
– Не уговорит, – сказала я. – С первого февраля квартира будет нужна хозяйке.
– Понял, – сказал Олег. – Значит, не продлеваем.
Я положила трубку. Руки были ледяные, но голова – ясная, чёткая, как табло на диспетчерском пульте.
Двадцать девятого декабря я всё-таки сказала Сергею. Вечером, на кухне, когда Фаина Борисовна уже смотрела свою передачу про здоровье и не могла нас слышать.
– Я позвонила Олегу. Договор не продлевается. С февраля квартира твоей мамы свободна.
Сергей тут же перестал жевать. Вилка застыла на полпути ко рту.
– Ты что сделала?
– То, что надо было сделать ещё три года назад.
– Тамара, это мамина квартира. Это её жильцы. Ты ведь не имела права.
– У жильцов срочный договор, и он заканчивается тридцать первого января. Олег и сам давно хотел съехать, жена его очень просила перебраться ближе к метро. Я просто подтвердила, что продления не будет.
Сергей смотрел на меня, и я видела, как он прокручивает в голове варианты – возразить, согласиться или просто промолчать, как обычно. Потёр затылок, встал, прошёлся по кухне. За окном где-то хлопнула дверь подъезда, с улицы тянуло морозным воздухом – даже сквозь закрытые окна я ощущала этот холод.
– И что ты скажешь маме?
– Я скажу. На Новый год.
Он остановился у окна. За стеклом висели фонари, жёлтые, размытые – скоро начнётся снег.
– Тамара, она старый человек. Ей шестьдесят шесть.
– Ей шестьдесят шесть, у неё своя двухкомнатная квартира и два миллиона рублей дохода за пять лет. Она не бездомная. Она просто привыкла жить за наш счёт.
Он молчал.
– Серёжа, – сказала я. – Она называет меня «эта». Она говорит твоей сестре, что ты со мной мучаешься. Она уговаривает тебя развестись. Ты это знаешь?
Он не ответил. И я поняла – знает. Давно.
– Тридцать первого я положу ей ключи под ёлку, – сказала я. – Ты можешь быть против. Но тогда я положу ключи от этой квартиры – и уйду сама.
Сергей долго молчал. Потом сказал:
– Ладно.
Одно слово. Как всегда. Но в этот раз мне его хватило.
***
Тридцать первое декабря. Ёлка с серебристыми шарами и одним пластилиновым снеговиком. На кухне пахнет запечённой курицей и мандаринами. Алиса режет оливье, Сергей открывает шампанское. Фаина Борисовна сидит в кресле и командует.
– Серёженька, не так открываешь, пробка в потолок улетит. Алиска, колбасу мельче режь. Тамарочка, скатерть бы погладить.
Я расправила скатерть руками. Она была чистая, ровная. Но Фаина Борисовна должна была сказать – это сильнее её.
В одиннадцать вечера сели за стол. Четверо – как последние пять лет. Фаина Борисовна подняла бокал, произнесла тост про семью, про здоровье, про «главное – быть вместе». Я слушала и резала курицу на тарелке. Нож был тупой, мясо рвалось, и это почему-то раздражало больше всего.
После курантов стали раздавать подарки. Алисе – наушники от нас, платок от бабушки. Сергею – рубашка от Фаины Борисовны, книга от меня. Фаине Борисовне – крем для рук от Алисы, шарф от Сергея.
Мне – ничего. Пока.
Фаина Борисовна встала. Прошла к ёлке. Достала из-под нижних ветвей длинный свёрток в зелёной бумаге с золотым бантом.
– А это тебе, Тамарочка, – сказала она. И улыбнулась. Тонкие губы растянулись, но глаза остались холодными. – От меня лично.
Я развернула бумагу. Внутри была швабра. Новая, с жёлтой губкой и телескопической ручкой. К ручке была привязана открытка: «С Новым годом! Намёк, чем тебе заниматься».
Тишина. Алиса перестала жевать мандарин. Сергей уставился в тарелку. А Фаина Борисовна откинулась в кресле, довольная, будто рассказала удачную шутку.
– Ну что ты так смотришь? Это же с юмором. Мы же семья.
Я держала швабру. Пластиковая ручка была гладкая и прохладная. Бант золотой, блестящий. Открытка с ровным почерком – буковка к буковке, Фаина Борисовна старалась.
Алиса тихо сказала:
– Бабушка, ты серьёзно сейчас?
– А что такого? Полы мыть – не стыдно.
Я положила швабру на пол. Рядом с ёлкой, аккуратно, как подарок, который вернули в магазин.
Потом встала, подошла к серванту. Открыла нижний ящик. Достала связку ключей – два ключа на кольце, с брелком в виде домика. Я купила этот брелок специально, в «Фикс Прайсе», за сорок девять рублей.
Вернулась к ёлке. Положила ключи на то место, где лежал свёрток со шваброй.
– А это вам, Фаина Борисовна, – сказала я. – От меня лично.
Она посмотрела на ключи. Потом на меня. Брови поднялись.
– Что это?
– Ключи от вашей квартиры. Олег с женой съезжают тридцать первого января. Договор аренды не продлевается. С первого февраля квартира свободна.
Пауза. Мандариновый запах стал приторным. Гирлянда на ёлке мигала красным и белым.
– Как это – не продлевается? – Фаина Борисовна выпрямилась в кресле. Рыжие волосы сбились набок, и она машинально пригладила их. – Я не давала разрешения. Серёжа!
Сергей сидел, опустив голову. Не поднял глаз.
– Серёжа, ты слышишь? Она распоряжается моей квартирой!
– Я не распоряжалась вашей квартирой, – ответила я. Голос был тихий, ровнее обычного. – Я позвонила Олегу и спросила, собирается ли он продлевать. Он сказал – нет. Жена хочет ближе к метро.
– Врёшь!
– Позвоните ему сами. Номер у Сергея в телефоне.
Фаина Борисовна повернулась к сыну. Лицо покраснело, тонкие губы сжались в линию.
– Серёжа! Ты это знал?
Сергей поднял голову. Посмотрел на мать. Потом на меня. И сказал:
– Мам, у тебя есть квартира. Своя. Хорошая. Двушка.
– Ты меня выгоняешь?!
– Никто вас не выгоняет, Фаина Борисовна, – сказала я. – Вы пять лет жили у нас. Бесплатно. Пять лет получали тридцать пять тысяч в месяц за свою квартиру. Больше двух миллионов. За это время вы не купили в наш дом даже пачку чая. Зато выбросили мою рассаду, рассказали всем родственникам, что Сергей со мной «мучается», и подарили мне швабру.
Я кивнула на пол, где лежала швабра с золотым бантом.
– Намёк, чем мне заниматься. Спасибо. Я поняла. Буду заниматься своим домом. Без вас.
Фаина Борисовна встала. Стул отъехал назад и ударился о стену. На подоконнике звякнул бокал.
– Серёжа, если ты это допустишь – я тебе не мать!
Сергей потёр затылок. Привычный жест – и я вдруг увидела, как он постарел за эти пять лет. Морщины у глаз, ссутуленные плечи, седина на висках.
– Мам, – сказал он. – Сядь.
– Не сяду! Она мне не указ!
– Мам. Сядь. Пожалуйста.
Фаина Борисовна не села – вместо этого она ушла в свою комнату, бывшую детскую, где стоял раскладной диван и тумбочка с лекарствами. Дверь хлопнула так, что пластилиновый снеговик на ёлке качнулся.
Алиса молча собрала тарелки со стола. Я осталась сидеть. За окном взрывались петарды, кто-то кричал «с Новым годом», и салюты расцветали зелёным и красным в чёрном январском небе.
Сергей подошёл ко мне. Сел рядом. Не обнял – просто сел.
– Ты была жёсткой, – сказал он.
– Я была честной, – ответила я.
Он не возразил.
***
Прошло три недели.
Фаина Борисовна переехала двадцатого января. Олег с женой сдали квартиру даже раньше – нашли что-то у метро, как и хотели. Сергей помог матери перевезти вещи. Два чемодана и три пакета – за пять лет она обросла немногим.
Она не попрощалась со мной. Алисе тихо сказала: «Я не виновата, запомни». И ушла.
Фаина Борисовна уже третью неделю не звонит. Сергей ездит к ней по субботам. Возвращается молча, садится на кухне и пьёт чай, а я делаю вид, что не замечаю его тяжёлого взгляда. Я не спрашиваю. Он не рассказывает.
Нина позвонила один раз – сказала, что я «выгнала старого человека из дома». Я ответила: «Из моего дома. В её квартиру». Нина повесила трубку.
В бывшей детской теперь пусто. Алиса очень хочет вернуть туда свой стол и книжные полки. Я сказала – подожди, пусть пройдёт время. А сама до сих пор не знаю, чего именно жду.
На подоконнике в спальне уже стоят новые стаканчики с рассадой – ранняя, февральская, перцы и баклажаны. Земля тёплая, ростки тонкие, зелёные, и от них пахнет так, будто за окном не зима, а настоящий март. Я поливаю их каждое утро.
Табличка «Теплица. Вход по записи» всё ещё висит на двери. Только теперь уже не нужна.
Швабру я оставила в коридоре. Не выкинула – пользуюсь. Хорошая, кстати, швабра. С телескопической ручкой. Мою ей полы раз в два дня.
А открытку – «Намёк, чем тебе заниматься» – положила в ящик серванта. Рядом с ключами, которые Фаина Борисовна так и не забрала.
Фаина Борисовна не звонит уже третью неделю. Сергей ездит к ней один. Стоил ли этот Новый год порванных отношений?