Глава 24
Снег выпал за одну ночь, укутав берёзовую рощу, овраг и строительную площадку за лесом толстым, пухлым одеялом, которое скрипело под ногами и отражало скупое солнце так ярко, что приходилось щуриться. Воздух стал колючим и чистым, каким бывает только вдали от города, когда дышишь — и лёгкие наполняются чем-то, похожим не на кислород, а на саму жизнь. Дым из трубы их дома поднимался вертикально вверх, растворяясь в бледной синеве, и Женя, глядя на него с веранды, думала о том, что теперь у неё есть дом, из трубы которого идёт дым. Настоящий. Её собственный.
Она стояла на веранде в старом шерстяном пледе, из-под которого теперь заметно выступал округлившийся живот. Четыре месяца — срок, когда тело уже не скрывает свою тайну, а выставляет напоказ, и Женя всё ещё привыкала к этому новому ощущению: быть не одной. Маленькая жизнь внутри напоминала о себе по-разному: то внезапной слабостью, когда приходилось присесть прямо посреди мастер-класса, то приступом голода среди ночи, то тем самым движением — ещё не пинком, а словно крыло бабочки касалось стенки её живота, — от которого перехватывало дыхание.
— Ты опять без шапки, — раздался голос Ильи из-за двери.
— Я на веранде, а не на Северном полюсе.
— Это одно и то же. — Он вышел, на ходу натягивая пуховик, и водрузил ей на голову вязаную шапку с помпоном — ту самую, которую Марина связала месяц назад, едва узнав о беременности. Шапка была серой, с неуклюжим, но старательным узором из кос, и пахла овечьей шерстью и табаком Льва Борисовича, который теперь частенько заходил к Марине «на чай».
— Мать звонила, — сказала Женя, поправляя помпон. — Ей привезли мебель.
— Всю?
— Почти. Не хватает комода. Лев Борисович обещал найти какой-то особенный, с резными ручками.
— Он ей и луну с неба достанет, — усмехнулся Илья. — Я никогда не видел его таким.
— А я никогда не видела такой свою мать. Она поёт. По утрам. Тихо, чтобы никто не слышал, но я слышала.
— Что поёт?
— «Ландыши». Старую песню. Ту, что пела моя бабушка.
Илья взял её за руку, и они вместе спустились с веранды, утопая ботинками в свежем снегу. Дорога до посёлка, протоптанная за осень, теперь была едва угадывалась под белым покровом, но идти было легко — снег был сухим и рассыпчатым, не успевшим слежаться. Ветви берёз, облепленные инеем, сверкали на солнце, как хрустальные люстры в том самом банкетном зале, который теперь казался декорацией из чужого, давно забытого сна.
По пути им встретилась Кира. Она шла из пекарни с бумажным пакетом, из которого пахло корицей и свежим хлебом, и, увидев Женю, просияла.
— Я как раз хотела к вам зайти! — Кира пристроилась рядом, стараясь попадать в их широкие следы. — У меня букет для заказчицы, а я не знаю, как лучше закрепить ленту. Вы сегодня будете в студии?
— Буду, — кивнула Женя. — После того, как помогу маме с переездом.
— Ой, а что, Марина Сергеевна уже переезжает?
— Сегодня. Первый день в новом доме.
— Я могу помочь! — глаза Киры загорелись. — Антон как раз на работе, а я свободна до вечера.
Так, втроём, они дошли до посёлка. Домик Марины стоял на тихой улочке, обсаженной молодыми липами, которые Илья распорядился высадить ещё летом. Теперь липы были голыми, но от этого не казались мёртвыми — просто спящими, как и весь сад вокруг. Домик был маленьким, одноэтажным, с большим окном в кухне и крошечным крыльцом, на котором уже стояли две картонные коробки — те самые, из старой квартиры, которые Илья сохранил в подвале.
Марина командовала грузчиками, стоя в дверях, опираясь на трость. На ней было новое пальто — тёмно-зелёное, купленное на деньги, которые Лев Борисович «совершенно случайно» подарил ей на день рождения, — и пуховый платок, повязанный по-старушечьи, но с каким-то неуловимым достоинством. Увидев дочь, она помахала рукой.
— Женечка! Посмотри, какой домик! У меня в спальне окно выходит на липы. Представляешь, весной буду просыпаться — и сразу зелень.
— Мам, ты счастлива, — сказала Женя, обнимая её.
— Я не знаю, что это такое, — честно ответила Марина. — Я забыла. Но, кажется, это оно.
Они провели в домике весь день. Расставляли мебель — ту самую, с блошиных рынков, которую Женя помогала выбирать. Вешали занавески, сшитые Мариной на старом «Зингере». Расставляли горшки с цветами, которые Кира принесла из студии. Илья прикрутил полку на кухне, починил скрипучую дверь, проверил печку. Кира разобрала коробки с посудой, тихо напевая что-то под нос. Женя, сидя на стуле (ей теперь часто приходилось сидеть), наблюдала за этой суетой и чувствовала, как внутри разливается покой.
К вечеру, когда последняя коробка была распакована, а печка натоплена так, что в доме стало жарко, пришёл Лев Борисович. Он был в новом пальто и с букетом белых хризантем — тех самых, которые Женя накануне собрала в студии и которые, по случайности, оказались у него в руках.
— Это вам, Марина Сергеевна, — сказал он, протягивая букет. — На новоселье. И ещё кое-что.
Он извлёк из-за спины деревянный комод — небольшой, но изящный, с резными ручками в виде виноградных листьев.
— Вы его нашли... — ахнула Марина.
— Я его сделал. — Лев Борисович смущённо кашлянул. — Ночью. В мастерской. У меня, знаете ли, руки тоже кое-что умеют, кроме как подписывать контракты.
Марина замолчала. Провела ладонью по резной ручке, по лакированному дереву. Потом подняла глаза на Льва Борисовича — того самого человека, который когда-то казался ей карикатурным богачом, целующим ручки и рассуждающим о семейных ценностях, — и сказала:
— Спасибо, Лёва.
И Женя увидела, как на глазах её матери заблестели слёзы. Не горькие — те, что сопровождали пять разбитых сердец. Другие. Новые. Счастливые.
Вечером они сидели впятером за столом в доме Жени и Ильи. Марина, Лев Борисович, Кира, Антон, который пришёл позже, и хозяева. На столе дымился чай с чабрецом, лежал пирог с яблоками, испечённый Мариной на новой плите, и стоял горшок с бархатцами — теми самыми, что Илья посадил месяц назад. Бархатцы уже зацвели — оранжевые и жёлтые, они тянулись к лампе, словно не замечая зимы за окном.
— Я хочу поднять тост, — сказал вдруг Лев Борисович, вставая. В руке у него была кружка с чаем — он всё ещё не пил алкоголь, врачи запретили. — За этот дом. За этих людей. За то, что год назад я думал, что Громов — конченый человек, а теперь смотрю на него и вижу... сына. Не по крови — по духу.
Илья сидел, опустив голову. Женя заметила, как дрогнула его рука.
— И за тебя, Женя, — продолжал Лев Борисович. — За твою смелость. За твоё «нет». Если бы не оно, ничего бы этого не было. Ни дома, ни посёлка, ни нас всех за этим столом.
— И за будущего внука, — тихо добавила Марина. — Или внучку.
Все заулыбались, зашумели, зазвенели кружками. А потом Кира, слегка осмелев, спросила:
— А имя уже выбрали?
— Если мальчик — Алексей, — сказал Илья. — Если девочка — Лидия.
— Красиво, — выдохнула Кира. — Очень красиво.
Позже, когда гости разошлись, а звёзды над берёзами стали яркими и колючими, Женя и Илья стояли на веранде, завернувшись в один плед на двоих. Снег искрился в лунном свете, и было так тихо, что, казалось, слышно, как растут бархатцы на подоконнике.
— Ты думал когда-нибудь, что у тебя будет всё это? — спросила она.
— Никогда, — ответил он. — Я думал, что умру в своём пентхаусе. В окружении идеально выглаженных рубашек и ни одного живого человека.
— А теперь?
— А теперь я боюсь не смерти. Я боюсь не успеть. Не успеть построить всё, что хочу. Не успеть вырастить сына. Или дочь. Не успеть состариться с тобой.
— Успеешь, — сказала она, прижимаясь к нему. — Ты же у меня бывший миллионер. Бывшие миллионеры всё успевают.
— Бывшие, — повторил он, улыбаясь. — Знаешь, мне нравится быть бывшим. В этом слове есть движение. Оно означает, что ты уже не там, где был вчера.
— А где ты сегодня?
— Сегодня я дома.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую