Глава 25
Снег валил трое суток подряд, заваливая дороги, заметая машины, превращая берёзовую рощу в царство белых сугробов, где тонули по пояс даже самые высокие строители. Электричество отключалось дважды, и оба раза Илья собственноручно запускал старый дизельный генератор в подвале, матерясь сквозь зубы и роняя гаечные ключи в темноту. Женя сидела наверху, укутанная в три пледа, с чашкой остывшего чая в руках, и слушала, как внизу рычит и кашляет оживающий мотор. Она не боялась — ни темноты, ни метели, ни того, что генератор не заведётся. Она боялась другого.
Срок был пять месяцев. Живот уже нельзя было спрятать ни под каким пледом, и Женя носила его с той странной смесью гордости и уязвимости, какую знает каждая беременная женщина. Но в последние две недели что-то изменилось. Слабость, которую она списывала на духоту и недосып, стала гуще, тяжелее. По утрам кружилась голова. Однажды, стоя у рабочего стола в студии, она вдруг увидела, как край стола плывёт куда-то в сторону, и успела схватиться за стеллаж, прежде чем ноги подкосились.
Кира, бывшая рядом, побледнела.
— Женя! Что с вами?!
— Ничего. Просто устала.
— Вы бледная, как снег. Давайте я вызову врача.
— Не надо врача. Я просто не выспалась.
Но Кира, всегда робкая и послушная, на этот раз проявила неожиданную твёрдость. Она позвонила Илье. Илья примчался через десять минут — прямо со стройки, в заляпанной бетоном куртке, с лицом, белее того самого снега, что заваливал посёлок.
— Ты едешь в больницу, — сказал он.
— Это просто усталость.
— Это не просто усталость. Ты теряешь сознание. Ты едешь в больницу, даже если мне придётся нести тебя на руках.
Она не стала спорить. Во-первых, потому что сил на спор не было. Во-вторых, потому что в глубине души и сама знала: что-то идёт не так.
Районная больница встретила их запахом хлорки и перегретого воздуха. Узкие коридоры, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, гудели голосами и скрипом каталок. В регистратуре долго искали карту, потом долго вызывали врача, потом оказалось, что УЗИ-аппарат сломан и нужно ехать в город. Илья, никогда не повышавший голоса на персонал (после всего, что с ним случилось, он стал почти пугающе вежливым), стоял у стойки регистратуры и говорил тихо, но с той стальной интонацией, которую Женя помнила по первым дням их знакомства.
— Мы поедем в город. Сейчас. Дайте направление.
В машине, пока за окнами проплывали заснеженные поля, она держалась за его руку. Пальцы у него были ледяными, несмотря на включённую печку. Снег бил в лобовое стекло, дворники метались в истерике, дорога была почти не видна.
— Если что-то случится... — начала она.
— Ничего не случится.
— Ты не знаешь.
— Я знаю, — сказал он, не отрывая глаз от дороги. — Потому что я не позволю.
И в этот момент, несмотря на страх, на слабость, на холод, пробиравший до костей, она поверила ему. Просто потому, что он сказал это так, как говорят только то, в чём абсолютно уверены.
Городская клиника была другой — светлой, тёплой, с новым оборудованием и врачами, которые не выглядели загнанными. Женю сразу взяли на осмотр, и Илья остался в коридоре — мерить шагами линолеум, как он делал когда-то под дверью материнской палаты. Она знала: он ходит там, за дверью, и считает минуты. Знала, что ему страшнее, чем ей.
Врач — немолодая женщина с усталыми, но добрыми глазами — долго водила датчиком по её животу. Молчала. Хмурилась. Пересматривала какие-то цифры на экране.
— Что? — спросила Женя. — Что там?
— Сердцебиение есть, — сказала врач медленно. — Это хорошо. Но... есть проблема.
— Какая?
— У вас низкая плацентация. Плацента расположена слишком близко к выходу. Это может вызвать кровотечение. Особенно при нагрузках.
— Это опасно?
— Это требует покоя. Полного. Никакой физической работы, никаких тяжестей, никаких стрессов. — Врач наконец отложила датчик и посмотрела на Женю. — Я понимаю, что вы привыкли всё делать сами. Но сейчас вам нужно научиться делать ничего. Лежать, читать, смотреть в окно. Всё остальное — под запретом. Иначе...
— Иначе — что?
— Иначе мы можем потерять ребёнка.
Женя закрыла глаза. Слова упали в тишину кабинета, как камни в тёмную воду. Потерять. Ребёнка. Их ребёнка. Того, кто ещё даже не родился, но уже был назван: Алексей или Лидия. Того, кто толкался по ночам, напоминая о себе лёгким, почти неощутимым движением. Того, для кого уже были связаны шапка с помпоном и сшито первое одеяльце.
— Я поняла, — сказала она.
Когда она вышла в коридор, Илья стоял у окна, сжимая в руке пустой бумажный стаканчик. Увидев её лицо, он всё понял без слов.
— Что?
— Мне нужен покой. Полный. Иначе...
Она не договорила. Он обнял её — крепко, сильно, как тогда, в лифте, как в загсе, как при каждом прощании и каждой встрече.
— Ты будешь лежать, — сказал он глухо. — Я всё сделаю. Студию временно закроем, Киру попросим помочь. Мать твоя рядом, она будет приносить еду. Я возьму отпуск на стройке.
— Ты не можешь взять отпуск. Ты — главный.
— Я — муж, — перебил он. — Остальное подождёт.
Она хотела возразить, но не смогла. Потому что знала: спорить с ним в такие моменты бесполезно. Потому что знала: он прав. И потому что, если честно, ей самой хотелось, чтобы он был рядом.
Дом встретил их тишиной и теплом. Илья растопил печь, принёс пледы, заварил чай. Уложил её на диван у окна, подоткнул подушки под спину и бока, проверил, не дует ли от стекла. Потом сел рядом, взял за руку.
— Мы справимся.
— Я знаю.
— Я серьёзно. Мы через столько прошли. Контракты, банкротство, скандалы, шантаж. Неужели какая-то плацента нас остановит?
— Плацента — это не скандал, — тихо сказала она. — Её нельзя уладить переговорами.
— Зато её можно перележать. — Он погладил её по волосам. — Ты будешь лежать. Я буду рядом. И всё будет хорошо.
Ночью, когда метель наконец стихла и над берёзами взошла луна, Женя лежала без сна и смотрела в потолок. Илья дышал рядом, обняв её одной рукой — так, словно боялся, что она исчезнет. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Как быстро счастье может обернуться тревогой. Как тонка грань между «всё хорошо» и «всё может рухнуть».
Но ещё она думала о другом. О том, что впервые за долгое время она не одна. Что рядом — человек, который готов бросить всё ради неё. Что за стеной, в маленьком домике у липовой аллеи, спит её мать, которая наконец-то научилась улыбаться. Что в студии, временно закрытой, остались горшки с цветами, которые Кира обещала поливать. Что в посёлке, засыпанном снегом, горят окна домов, которые построил Илья, и в каждом из них живут люди, поверившие в новую жизнь.
И что эта жизнь — их общая — стоит того, чтобы за неё бороться.
Утром пришла Марина. Она вошла тихо, отряхнув снег с пальто, и с порога направилась к дочери.
— Ну что, — сказала она, садясь на край дивана, — я так понимаю, теперь моя очередь за тобой ухаживать.
— Мам...
— Молчи. Я пять раз падала и пять раз вставала. Думаешь, не справлюсь с одной беременной дочерью? — Она достала из сумки какие-то баночки, свёртки, термос. — Вот, принесла бульон. И компот. И ещё пирог, но он подгорел, так что не ругайся.
— Ты никогда не умела печь пироги.
— Зато я умею любить. Этого достаточно.
Женя прижалась к матери, и на мгновение ей показалось, что ей снова семь лет, что она болеет ангиной, а мать сидит рядом, гладит её по голове и рассказывает сказку про цветочную фею. Сказка была глупой, но Женя любила её. Потому что в ней всё всегда заканчивалось хорошо.
— Мам, — прошептала она. — Мне страшно.
— Мне тоже, — честно ответила Марина. — Страшно за тебя, за малыша, за всё это новое счастье, которое кажется слишком хрупким. Но я вот что поняла за свои шестьдесят два года: страх — это не повод останавливаться. Это просто знак, что тебе не всё равно.
— А если я его потеряю?
— Тогда ты будешь плакать. А я буду плакать вместе с тобой. А потом мы снова посадим семечко. И будем ждать, пока оно прорастёт. — Марина погладила её по щеке. — Но сначала попробуем сохранить то, что есть. Договорились?
— Договорились.
В дверь постучали, и на пороге возник Лев Борисович с огромным бумажным пакетом, из которого пахло апельсинами и свежей выпечкой.
— Витамины, — объявил он, водружая пакет на стол. — И круассаны из пекарни. Они, говорят, поднимают настроение.
— Вы балуете нас, Лев Борисович, — сказала Женя.
— Я балую вашу мать, — поправил он. — А вы просто попадаете под раздачу.
Марина фыркнула, но щёки её порозовели. Лев Борисович, кряхтя, снял пальто, повесил его на крючок (тот самый, который Илья прибил специально для гостей), и уселся в кресло.
— Ну-с, — произнёс он. — Докладывайте обстановку.
Вечером пришли Кира с Антоном. Кира принесла букет из засушенных цветов — «чтобы зимой напоминал о лете», — и целую стопку книг, взятых в поселковой библиотеке. Антон, молчаливый и смущённый, передал Илье какой-то свёрток.
— Это что? — спросил Илья.
— Деревянная лошадка. Я вырезал. Для малыша. На будущее.
Илья развернул свёрток. Лошадка была маленькой, чуть кривоватой, с гривой, процарапанной ножом, и хвостом из грубой бечёвки. Но в ней было столько старания, столько неуклюжей, искренней любви, что у Жени защипало в глазах.
— Спасибо, Антон, — сказала она. — Это лучший подарок.
— Я ещё не очень умею, — пробормотал тот, краснея. — Но научусь. К тому времени, как малыш родится, сделаю получше.
Кира села рядом с Женей и тихо, чтобы никто не слышал, сказала:
— Знаете, а я ведь тоже... кажется... ну, в общем, тест показал две полоски.
Женя повернулась к ней, и лица их осветились одинаковым светом — светом двух женщин, которые носят под сердцем новую жизнь и понимают друг друга без слов.
— Поздравляю, — прошептала она. — Только никому пока.
— Я никому. Только вам.
Они обнялись — осторожно, чтобы не потревожить Женин покой, но крепко. И в этом объятии было что-то от того, прежнего, когда Женя обнимала мать в день своей настоящей свадьбы. Что-то, передающееся от женщины к женщине, от матери к дочери, от подруги к подруге. Что-то древнее, как сама земля.
Ночью, когда дом опустел и остались только они вдвоём, Илья выключил свет и лёг рядом. Метель, утихшая на день, снова набирала силу за окном.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, как много людей вокруг нас, — сказала она. — Раньше я думала, что мы одни. Что каждый сам за себя. А теперь... мама, Лев Борисович, Кира, Антон, весь посёлок. Они все приходят и спрашивают, как я себя чувствую. Они несут еду, книги, лошадок. Это странно и прекрасно.
— Это называется семья, — сказал он. — Не та, что по крови. Та, что по выбору.
— У нас получилось.
— Получилось. — Он прижался губами к её плечу. — И дальше получится.
Она закрыла глаза. Внутри, в тёплой темноте её тела, маленькая жизнь продолжала свой путь — крошечное сердце билось, крошечные пальцы сжимались в кулачки, крошечные лёгкие ещё не дышали, но уже готовились к первому вдоху. И Женя, засыпая, положила ладонь на живот и мысленно сказала: «Держись. Мы все тебя ждём. Ты нужен нам. Ты нужен миру. Держись».
За окном выл ветер. Снег заваливал подоконник, на котором стояли горшки с бархатцами — цветы давно отцвели, но дали новые семена, и Женя знала: весной она посадит их снова. А пока нужно было просто ждать. Лежать, читать, смотреть в окно. Делать ничего — и в этом «ничего» было самое важное дело: сохранить.
Утро следующего дня началось с солнечного луча, пробившегося сквозь заиндевевшее окно. Метель ушла, оставив после себя ослепительно белый мир и чистый, звенящий воздух. Илья уже ушёл на стройку (она настояла — «ты нужен людям, со мной всё хорошо»), Марина ещё не пришла. Женя лежала одна, слушая тишину, и вдруг почувствовала это.
Толчок. Отчётливый, настоящий. Не бабочка, не рыбка — сильный, уверенный удар маленькой пяточки.
Она замерла, прислушиваясь. Ещё один. И ещё.
— Привет, — прошептала она. — Я здесь. Я тебя слышу.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую