— Завещание я оспорю, мать была невменяемая. Квартира всё равно моя, по закону мне положено.
Лена поставила чайник на подставку и обернулась. В дверях, не разуваясь, стоял Виктор. За его плечом топтался незнакомый мужчина в кожаной куртке, с папкой под мышкой.
Сорок минут как разошлись от стола. На клеёнке ещё стояли тарелки с кутьёй.
— Здравствуй, Витя, — сказала Лена.
— Не Витя, а Виктор Палыч, — он прошёл в комнату, оглядывая стены так, будто прицеливался. — Это Руслан, юрист. Он тебе всё объяснит, как оно по закону.
Руслан кивнул и сел на тёткин диван, не дожидаясь приглашения. Расстегнул папку.
— Видите ли, — начал он ровным голосом человека, который заучил три фразы и считает, что этого хватит, — есть такое понятие — обязательная доля. Виктор Павлович — сын наследодателя. Ему причитается по закону вне зависимости от завещания. Так что предлагаю решить вопрос полюбовно.
— Какой вопрос, — Лена не спросила, а сказала.
— А такой, — Виктор уже открывал дверцу серванта, перебирал тёткин хрусталь. — Что готовь квартиру. Я кровный сын. А ты тут вообще никто. Седьмая вода. Присосалась к старухе под конец, обихаживала её — а сама на квадратные метры глаз положила.
За столом сидела баба Тоня, соседка с третьего этажа. Она перекрестилась и тихо положила вилку.
Лена молчала.
Она помнила всё до рубля. Сиделка — тридцать восемь тысяч в месяц, два года. Операция на тазобедренном в платной клинике — двести тысяч, потому что по квоте ждать было нельзя, тётка уже не вставала. Лекарства — каждый месяц тысяч по семь. Ремонт в ванной, чтобы лежачую можно было мыть: поручни, нескользкая плитка, сиденье в душе. Сорок две тысячи за работу, она помнила сумму, потому что переводила мастеру сама, со своей карты.
А Виктор за последние три года появился дважды. Оба раза — занять.
— Виктор Павлович, естественно, готов компенсировать вам некоторые ваши расходы, — продолжал Руслан, листая пустые страницы. — В разумных пределах.
— Какие расходы, — сказал Виктор. — Она тут жила на всём готовом. Мать её кормила.
Лена перевела взгляд на него.
— Мать твоя последние два года ела через трубочку, Витя. Её кормила сиделка. Которую оплачивала я.
— Ну вот видишь, — он даже обрадовался. — Сиделка. А родная кровь должна была. Это вы меня от матери отвадили все, я бы ходил! Настроили её против сына!
Баба Тоня крякнула с дивана.
— Дак, Вить, ты ж и на похороны-то еле приехал, — сказала она негромко. — А Леночка кажный день была. Я ж видела, я тут рядом.
— Помолчи, теть Тонь, — огрызнулся Виктор. — Не твоё дело.
Он прошёлся по комнате, остановился у окна. Прикинул что-то взглядом.
— Тут ремонт, конечно, надо. Но за такую двушку в этом районе пять с половиной возьму легко. Может, шесть.
Руслан поморщился — клиент частил.
— Шесть, — повторила Лена. — Ты уже и цену знаешь.
— А чего тут знать. Я риелтору ещё… — Виктор осёкся.
В комнате стало тихо.
— Договаривай, — сказала Лена. — Риелтору ещё когда звонил?
Он молчал.
— Когда мать в больнице лежала? В апреле? Ты звонил риелтору про её квартиру, пока она в реанимации была?
— Я узнавал просто. Прицениться.
Баба Тоня медленно отодвинула от Виктора рюмку, которую сама же ему налила минуту назад. Отодвинула на середину стола, к себе поближе. Молча.
Лена положила связку ключей на клеёнку. Тёткиных ключей, с брелоком-божьей коровкой.
— Своих детей нет, — Виктор кивнул на её руку, на голую, без кольца. — Вот и присосалась к чужой квартире. Было б своё — не лезла бы к материнскому.
Пауза.
Лена смотрела на ключи на клеёнке. Брелок лежал божьей коровкой вверх.
— Своих нет, — сказала она. Ровно.
Она взяла ключи обратно. Опустила в карман кофты.
— Так вот про закон, Руслан. Раз вы юрист.
Она прошла к серванту — мимо Виктора, который всё ещё держал в руке тёткину хрустальную вазочку, — открыла нижний ящик и достала папку. Тонкую, серую, на резинке.
Положила на стол. Сняла резинку. Вынула два листа.
— Первое. Вы собираетесь оспорить завещание по невменяемости.
— Мать была не в себе под конец, любой подтвердит, — встрял Виктор. — Таблетки эти, после наркоза…
— Вот справка, — Лена положила первый лист поверх кутьи, развернув к Руслану. — О дееспособности. Психиатр, на дату оформления завещания. Тётя Галя сама к нотариусу пошла — за полгода до смерти, в полном уме. Она знала, что ты будешь оспаривать, Витя. Так и сказала: Лёнчик мой пропьёт и оспорит, давай-ка я заранее справку возьму. Нотариус заверил. Оспаривать по невменяемости тут нечего.
Руслан подтянул лист к себе. Прочитал. Лицо у него стало скучное.
— Это… да, это осложняет, — пробормотал он.
— Это не всё, — сказала Лена. — Второе.
Она положила рядом второй лист.
— Есть в законе статья про недостойного наследника. Если наследник злостно уклонялся от содержания наследодателя — его можно отстранить от наследства. В том числе от обязательной доли. По заявлению других наследников. То есть по моему.
Виктор перестал вертеть вазочку.
— У меня на руках, — Лена положила ладонь на папку, — все переводы за три года. Сиделке, в клинику, мастеру, в аптеку. Каждый чек. Каждое назначение платежа. А от тебя за эти три года — ничего. Ни рубля. Зато дважды приезжал занять. Это тоже есть — в переписке, ты сам в мессенджере писал, «Лен, перекинь пятёрку до пятницы». Не удалил.
Она посмотрела на него.
— Так что не ты меня от квартиры отстранишь, Витя. Это я могу отстранить тебя — и от той доли, на которую ты рассчитывал.
Тишина.
— Ты говоришь — ухаживал за матерью, — добавила Лена тихо. — А плитку в её ванной кто в позапрошлом мае клал? Поручни кто вешал? Ты в мае где был?
Виктор открыл рот. Закрыл.
— В Анапе ты был в мае, — сказала баба Тоня с дивана. — Хвастался ещё, фотки слал. Я помню.
Руслан тихо закрыл папку. Встал.
— Виктор Палыч, я, пожалуй, поеду. Тут… надо документы изучить. Я вам позвоню.
Он уже надевал куртку в прихожей. Куртку он, в отличие от ботинок, снять так и не успел — так в ней весь разговор и просидел, теперь только застегнул.
Дверь за ним закрылась.
Виктор остался стоять посреди комнаты с вазочкой в руке. Поставил её обратно в сервант — аккуратно, будто она вдруг стала чужой.
— Ну а по-человечески-то, — сказал он. И голос у него был уже другой, без напора. — Я ж сын всё-таки. Мне обидно. Отстегнула бы хоть сколько-то, по совести. Похороны вон, я ж тоже… приехал.
— По совести, — повторила Лена.
Села напротив. Сложила руки на папке.
— По совести, Витя, ты три года назад был тут последний раз. Просил тридцать тысяч. Я дала. Ты сказал — отдам с пенсии. Это была мамина пенсия, кстати. Её. Не отдал.
Она встала.
— Выход там.
Виктор постоял ещё. Потом дёрнул плечом — мол, ну и ладно, ну и сидите тут все.
— Настроили старуху, — буркнул он уже в прихожей. — Всю жизнь меня от матери… Я бы ходил. Это всё вы.
Натянул ботинки. Хлопнул дверью так, что в серванте звякнул хрусталь.
Баба Тоня выдохнула. Перекрестилась ещё раз.
— Ох, Леночка. И не стыдно ж ему.
Лена убрала справку и завещание обратно в папку. Надела резинку.
Через три недели Виктор всё-таки подал иск — нашёл другого юриста, посмелее. Суд посмотрел справку о дееспособности, посмотрел заявление Лены о признании сына недостойным наследником с приложенными чеками за три года — и в иске отказал. Квартиру оформили на Лену окончательно, в начале июля.
Баба Тоня, которая теперь иногда заходила к ней на чай (жили в одном подъезде, чего не зайти), рассказала: Виктор обзванивает родню, жалуется на бессовестную родственницу, которая «обобрала родного сына». Только слушать его уже как-то никто особо не рвётся. Тётя Галя при жизни всем всё и так рассказала — кто ездил, кто звонил, кто плитку клал.
Лену это заняло ровно на одну минуту. Потом она вернулась к коробке с тёткиными вещами.
Иконы — две небольшие, в потемневших окладах — она протёрла и поставила на полку в углу, где тётя Галя их всегда и держала.
А на следующий день вызвала мастера и поменяла в квартире замок. Ключей теперь было два, оба у неё. Мало ли.