— Ты, Надя, баба черствая, сухая, как прошлогодний сухарь в хлебнице, — Женя аккуратно, чтобы не повредить безупречный маникюр на своих мыслях, положил на клеенку чайную ложку. — Мама с Леттой из-за тебя на чемоданах сидят, а ты вцепилась в свои бетонные метры, словно это не хрущевка на окраине, а Алмазный фонд.
Надежда даже бровью не повела. В середине июня в Москве стояла такая духота, что воздух в кухне можно было резать ножом, как плотное заливное. Она методично протирала влажной тряпкой старенький холодильник «Полюс», который в ответ на каждое прикосновение дребезжал утробным, недовольным басом, будто старый прапорщик на пенсии.
— Чего они там сидят? — спокойно поинтересовалась Надя, не оборачиваясь. — У Веры Алексеевны своя двухкомнатная квартира в Туле. У Виолетты — комната в общежитии там же и законный муж, с которым она разводится каждую пятницу, а к понедельнику снова берет у него деньги на новые наращенные ресницы. Стулья у них из-под седалищ вроде никто не выбивает.
— У Летты тонкая душевная… то есть, я хотел сказать, ей дышать там нечем! — Женя вовремя поймал взгляд жены и осекся. — Там климат не тот. И у мамы давление. Им Москва нужна, понимаешь ты своим бухгалтерским умом или нет? Им нужен воздух столицы! А твоя однушка на Сходненской все равно пустует. Мы ее сдаем за сущие копейки какому-то студенту, который, небось, там вечеринки устраивает и обои пачкает.
— Студент Матвей, между прочим, тишайший мальчик, будущий физик-ядерщик, — Надя развернулась, сложила тряпку вчетверо и оперлась поясницей о раковину. — Платит день в день, тридцатого числа каждого месяца. И эти «сущие копейки», Женечка, три года закрывали наш с тобой кредит за твою любимую машину, на которой ты сейчас гордо возишь свое руководство на рыбалку. Кредит, замечу, закрыт, а привычка к деньгам осталась.
Разговор этот тянулся уже вторую неделю, с тех самых пор, как подмосковное лето окончательно вступило в свои права, раскалив асфальт до состояния пластилина. Женя, законный супруг Нади со стажем в двадцать три года, внезапно воспылал сыновней и братней любовью такого накала, что впору было вызывать МЧС.
Надя знала своего мужа как облупленного. В свои пятьдесят пять лет она вообще мало чему удивлялась. Жизнь научила ее, что если мужчина средних лет начинает слишком громко рассуждать о высшей справедливости, родственных узах и «христианском милосердии», значит, где-то на горизонте замаячили чужие материальные ценности.
В субботу днем ситуация обострилась. На пороге Надиной трехкомнатной квартиры, где они обитали вместе с дочерью Таней, нарисовалась сама Вера Алексеевна в сопровождении Виолетты. Виолетта, которую в семье по какому-то недоразумению именовали Леттой, была девицей тридцати двух лет от роду, с вечно обиженным выражением лица и тяжелым чемоданом на колесиках.
— Ой, Надюша, жара-то какая, прямо измор, — с порога застонала свекровь, стаскивая с ног растоптанные туфли-лодочки. — В поезде кондиционер не работал, проводник — сущий изверг, чаю не допросишься. Летточка чуть чувств не лишилась.
Летточка, судя по ее цветущему виду и весу чемодана, лишаться чувств не собиралась. Она сразу же прошла в гостиную, по-хозяйски сбросила на диван свою аляповатую сумку со стразами и уставилась в телефон.
— Здрасьте, мама, — Надя проводила взглядом гостей. — Проходите в комнату, там вентилятор работает. Танюша, дочка, принеси бабушке квасу из холодильника.
Из детской высунулась восемнадцатилетняя Таня, студентка первого курса, с копной растрепанных волос и наушником в одном ухе. Оценив масштаб бедствия в лице бабушки и тетки, Таня вздохнула так тяжело, словно ей предстояло в одиночку разгрузить вагон угля, и побрела на кухню за квасом.
За обеденным столом разговор как-то сразу не заладился. Надя выставила холодный свекольник, тарелку с нарезанной докторской колбасой и свежие огурцы с грядки, которые ей привезла приятельница. Каждое движение Нади было выверено годами семейной каторги.
— Ну и душно у вас в Москве, — авторитетно заявила Вера Алексеевна, ковыряя ложкой в тарелке. — В Туле как-то чище воздух, привольнее. Но Летте надо развиваться. Ей тут работу пообещали. В престижном салоне, ногти красить. Там такие заработки, Надюша, вам и не снилось. Только вот за жилье отдавать чужому дяде половину зарплаты — это же грабеж среди белого дня.
— Да, Надь, — подала голос Летта, не отрываясь от экрана. — У тебя же там однушка пустая стоит. Женька говорил. Нам много не надо, мы с мамой там поместимся. Оформи на нас дарственную, ну или хотя бы на маму, чтоб честно было. А то мало ли что, вдруг ты нас выгонишь через месяц? Мы же должны иметь уверенность в завтрашнем дне.
Надя едва не поперхнулась огурцом. Какая прелестная, незамутненная простота. Родственники мужа приехали не просто пожить, они приехали экспроприировать экспроприаторов. Тот факт, что квартира на Сходненской была куплена Надей еще до брака, на деньги от продажи бабушкиного наследства и пятилетних жестких ограничений во всем, семейство Женюшки деликатно обходило стороной. По их логике, раз Надя вышла замуж за Женю, то и ее бабушка автоматически стала общей родственницей, обязанной обеспечить жильем тульскую родню.
— Дарственную, говорите? — Надя аккуратно промокнула губы салфеткой. — Интересный поворот сюжета. А Матвея, студента, мне куда девать? У него договор до конца августа. И платит он исправно. На эти деньги, между прочим, Танюше зимнее пальто покупалось и курсы английского оплачивались.
— Ой, Надя, ты всегда о земном, о меркантильном, — поморщилась свекровь, прижимая пухлую ладонь к груди в районе сердца. — А как же родственные чувства? Женя — твой муж, Летта — его единственная сестра. Неужели тебе куска бетона жалко для родной крови? Мы же не чужие люди. Мы, можно сказать, одна большая коммуна.
«Коммуна имени Карла Маркса», — мрачно подумала Надя, глядя на то, как Летта потянулась за третьим куском колбасы. Женя при этом сидел на краешке стула, усердно преданно заглядывая матери в глаза, точно верный спаниель, который ждет, когда ему бросят палку.
— Мама права, Надя, — подал голос супруг. — Квартира стоит без дела, доход от нее смешной. А тут — родная сестра устроится в жизни. Мы должны помогать ближним. К тому же, Летта обещала, как встанет на ноги, Танюшке помогать, шмотки ей из Москвы возить, косметику дорогую.
Таня, сидевшая рядом с матерью, тихонько фыркнула в стакан с квасом. Косметика от Летты — это, судя по всему, те самые тени с блестками из перехода, которыми золовка щедро мазала свои веки, отчего становилась похожа на престарелую исполнительницу цыганских романсов.
— В общем так, — подвела итог Вера Алексеевна, поднимаясь из-за стола. — Мы пока у вас тут, в большой комнате, на диване устроимся. Пару недель перекантуемся, пока ты, Наденька, дела со своим студентом уладишь. Нотариуса Женя найдет, у него там какой-то знакомый по гаражам есть, сделает все быстро и без пошлин больших. Ох, что-то голова разболелась от вашей духоты. Летта, разложи диван, я прилягу.
Надя смотрела на это стихийное бедствие и понимала: если сейчас не принять меры, то к осени она сама окажется на коврике у двери. Женя уже вовсю планировал, как он будет возить маму по московским клиникам («У нее же суставы, Надя, тут врачи лучше!»), а Летта примеряла на себя роль столичной штучки.
***
Прошла неделя. Жизнь Нади превратилась в филиал вокзала в час пик. Вера Алексеевна оккупировала телевизор в гостиной, целыми днями просматривая ток-шоу про ДНК-тесты и громко комментируя поведение участников. Летта уходила «на собеседования», которые почему-то всегда заканчивались в три часа дня в ближайшем торговом центре, откуда она возвращалась с пакетами, полными дешевых трикотажных топиков и ярких заколок.
За все это великолепие расплачивалась, разумеется, Надя. Женя со своей скромной зарплаты инженера средней руки выдавал «на хозяйство» строго фиксированную сумму, которая при появлении двух дополнительных ртов растаяла на третий день. Цены в магазинах в это лето словно взбесились: обычный пакет молока стоил как маленькая деталь от импортного комбайна, а за кусок приличного мяса приходилось оставлять половину дневного заработка.
— Наденька, а что у нас на ужин? — сладко вопрошала Вера Алексеевна, едва Надя переступала порог дома после работы. — Что-то супчик твой вчерашний тяжело пошел, изжога у меня от него. Хотелось бы чего-то легкого. Рыбки бы какой-нибудь, судачка или тресочки на пару.
— Судачок сейчас на рынке по цене хорошего парфюма идет, Вера Алексеевна, — сухо ответила Надя, снимая туфли. — Так что сегодня у нас картошка в мундире и селедка. Для пищеварения — самое то. Полезно и солено.
Летта, сидевшая на кухне и красившая ногти едким розовым лаком, от которого в воздухе можно было вешать топор, недовольно сморщила нос.
— Ой, Надь, ну фу, селедка. От нее же потом изо рта пахнет. Мне завтра на свидание идти, между прочим. С парнем познакомилась, у него свой автосервис под Мытищами. Перспективный.
— Вот у перспективного в автосервисе и поужинаешь, — отрезала Надя, открывая холодильник. — Женя где?
— Женечка в гараж пошел, — заступилась за сына свекровь. — У него там в машине что-то стучит. Сказал, допоздна будет. Ты его не жди, картошечки ему оставь, он придет — разогреет. И кстати, Надя, ты с нотариусом решила вопрос? Время-то идет. Летте нужно прописку делать, без прописки ее в приличный салон не берут, только на птичьих правах.
Надя посмотрела на Веру Алексеевну, потом на Летту, у которой на мизинце образовался кривой потек розового лака, и вдруг почувствовала удивительное, звенящее спокойствие. Такое состояние обычно бывает у саперов, когда они точно знают, какой провод нужно перерезать, чтобы все вокруг не разлетелось к чертям собачьим.
— Решила, мама. Все решила. Завтра у меня выходной, вот завтра все и оформим. Вы с утра пораньше паспорта приготовьте, чтоб потом в спешке не искать.
Женя, вернувшийся из гаража ближе к полуночи, сиял как начищенный самовар. Узнав, что жена «созрела» для подписания документов, он даже попытался обнять ее за талию прямо у раковины, где Надя домывала чашки после вечернего чаепития.
— Ну вот, Надюха, я же говорил! — радостно шептал он, обдавая ее запахом машинного масла. — Мама так рада, так рада. Она говорит, ты у меня настоящая женщина, мудрая. Семья — это же главное. А квартира… что квартира? Наживем еще!
— Конечно, Женечка, наживем, — ласково улыбнулась Надя, аккуратно убирая его руку со своей талии. — Обязательно наживем. Лет через сорок, как раз к столетнему юбилею.
***
Утро вторника началось с суеты. Вера Алексеевна нацепила свое лучшее парадное платье в крупный горох, Летта вылила на себя половину флакона каких-то удушающе сладких цветочных духов, а Женя суетливо проверял, все ли документы на месте.
— Надя, а куда мы едем-то? — спросил Женя, когда они всей честной компанией вышли к подъезду. — Мой знакомый нотариус на Профсоюзной сидит, а мы почему-то к метро идем.
— Твой знакомый из гаражей пускай дальше доверенности на старые «Жигули» выписывает, — отрезала Надя, открывая сумочку. — У меня свои юристы есть, проверенные. Дело серьезное, тут спешка не нужна. Едем в центр.
Дорога в метро в июне — это отдельный вид испытания для грешников. Вера Алексеевна всю дорогу дула губы и обмахивалась бесплатной газетой, Летта брезгливо косилась на попутчиков, а Женя пытался сохранить мину строгого главы семейства, у которого все под контролем.
Наконец они вышли на станции «Тверская» и завернули в один из тихих, тенистых переулков. Офис, куда привела их Надя, мало походил на скромную нотариальную контору. Это была солидная адвокатская палата с дубовыми дверями, кожаными диванами и вежливой секретаршей, которая тут же предложила гостям воды со льдом.
— Надежда Михайловна, проходите, вас ждут, — улыбнулась девушка.
В кабинете их встретил импозантный мужчина лет пятидесяти в безупречном костюме-тройке, несмотря на жару. На табличке значилось: «Станислав Игоревич Резник, адвокат по гражданским делам».
— Присаживайтесь, господа, — бархатным голосом произнес адвокат, поправляя очки. — Надежда Михайловна мне обрисовала ситуацию. Вы, значит, родственники Евгения Викторовича? Очень приятно. Итак, перейдем к делу.
Женя приосанился, сел поближе к столу и кашлянул.
— Да, мы по поводу квартиры на Сходненской. Жена решила подарить ее моей маме, Вере Алексеевне, ну и сестре Летте… то есть Виолетте. Чтобы, так сказать, жилищный вопрос решить окончательно.
Адвокат понимающе кивнул, открыл толстую папку и достал оттуда несколько листов, скрепленных гербовой печатью.
— Прекрасно. Замечательное, благородное решение. Однако, согласно нашему законодательству и встречному заявлению Надежды Михайловны, мы подготовили пакет документов. Дело в том, что квартира на Сходненской обременена определенными обязательствами. Так как Надежда Михайловна является единоличной собственницей, она имеет право распоряжаться имуществом. Но! Поскольку Евгений Викторович настаивает на отчуждении этой площади в пользу третьих лиц, мы составили договор о разделе совместно нажитого имущества.
Женя моргнул. Вера Алексеевна перестала махать газетой.
— Какого имущества? — переспросил муж. — При чем тут совместно нажитое?
— При том, дорогой мой, — Надя повернулась к нему, и в ее глазах заплясали веселые искорки. — Раз уж мы начали делить жилье по справедливости и по родственным связям, давай до конца. Квартира на Сходненской уходит твоей маме. А взамен наша трехкомнатная квартира, в которой мы сейчас живем и которая оформлена на нас двоих в равных долях, полностью переходит в собственность нашей дочери Тани. Прямо сегодня. Вот и дарственная готова.
В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как на улице жужжит одинокий шмель, запутавшийся в занавеске.
— Как это — Тане? — первой пришла в себя Вера Алексеевна. — А Женечка? А где Женечка жить будет?
— Как где? — удивилась Надя с самым невинным видом. — С вами, мама! На Сходненской. В однокомнатной квартире. Вы же одна семья, коммуна. Места всем хватит: вы с Леттой на диване, Женя — на раскладушке на кухне. Он у меня неприхотливый, к гаражным условиям привыкший. Зато все вместе, в тесноте, да не в обиде. Как в кино: «В тесноте, да в обиде…» Ой, нет, наоборот.
— Надя, ты с ума сошла? — вскочил Женя, лицо его пошло красными пятнами. — Я совладелец трешки! Я тут прописан! Какая дарственная на Таню?
— Самая обычная, — Станислав Игоревич постучал ручкой по столу. — Ваша супруга предлагает вам подписать мировое соглашение. Если вы отказываетесь, Надежда Михайловна подает на развод и раздел имущества через суд. В ходе которого, смею вас заверить, мы поднимем все выписки по вашему автокредиту, который гасился из личных средств Надежды Михайловны, полученных от аренды ее личной добрачной квартиры. И поверьте, судебное решение вам понравится гораздо меньше. Вы рискуете остаться вообще без доли, учитывая интересы несовершеннолетней… ах, простите, уже совершеннолетней, но обучающейся на дневном отделении дочери.
Летта посмотрела на брата, потом на мать, потом на Надю, которая сидела с видом королевы на именинах.
— Мам, — протянула Летта. — Поехали обратно в Тулу, а? Ну ее, эту Москву. Тут юристы какие-то злые. И жарко очень. У меня от этой духоты голова раскалывается. И парень из Мытищ мне вчера писал, что у него вообще никакой не автосервис, а просто шиномонтаж подержанный.
Вера Алексеевна медленно поднялась с кожаного дивана. Ее парадный горох на платье словно поблек.
— Да уж, Женечка, — поджала губы свекровь. — Нашел ты себе жену. Никакого уважения к старости. Пошли, Летта. Нам тут делать нечего. За вещами сами зайдем, пока этой… хозяйки дома не будет.
Они вышли из кабинета, громко хлопнув дверью. Женя остался сидеть на стуле, глядя на лежащие перед ним бумаги так, словно это были чертежи секретной ракетной установки, в которой он ничего не понимал.
— Ну что, Женя, подписывать будем? — ласково спросила Надя. — Или в суд пойдем? Мне, в общем-то, все равно. У меня отпуск с понедельника, времени свободного много. Можем поразвлекаться.
Женя молча взял ручку, размашисто черкнул подпись на документах о передаче доли дочери Тане и, не говоря ни слова, выскочил из кабинета.
Домой Надя возвращалась на такси. Она позволила себе эту роскошь впервые за последние полгода. За окном мелькала июньская Москва — зеленая, суетная, пышущая жаром.
Вечером в квартире было удивительно тихо. Вера Алексеевна и Летта испарились вместе со своим огромным чемоданом, оставив после себя лишь стойкий запах дешевых цветочных духов в коридоре и пустую банку из-под кваса. Женя сидел на кухне, мрачно уставившись в окно, и делал вид, что очень занят изучением инструкции к старому миксеру.
Таня, сидевшая на подоконнике с ноутбуком, подняла глаза на мать:
— Мам, а папа теперь всегда будет с нами жить или к бабушке в Тулу уедет?
— Это, дочка, от его поведения зависит, — улыбнулась Надя, наливая себе холодного чаю с мятой. — Пока пускай живет. Но квартиру на Сходненской я Матвею еще на год продлю. Хороший мальчик, тихий. Физик-ядерщик, опять же. Такие люди в хозяйстве нужны.
Надя сделала глоток чая и блаженно зажмурилась. Справедливость восторжествовала, в доме воцарился относительный покой, а июньское солнце медленно катилось к закату, обещая прохладу. Однако Надя еще не знала, что ровно через три дня на ее телефон поступит странный звонок с незнакомого тульского номера, который заставит ее срочно паковать чемоданы и покупать билет на ближайшую электричку, ведь Вера Алексеевна решила зайти с совершенно другого, совершенно неожиданного козыря, против которого у Нади пока не было готового решения.
— Надя, ты только не падай, — голос Женюшки в телефонной трубке дрожал так, будто он сидел внутри работающей бетономешалки. — Мама… мама подала на меня в суд. И на тебя заодно.
Надежда, собиравшаяся наконец-то насладиться законным субботним отдыхом на балконе в компании старого веера и стакана холодного каркаде, замерла. За окном плавилась вторая половина июня, тополиный пух лениво кружил над асфальтом, а из кухни доносился аппетитный запах тушеной молодой картошки с укропом. Конфликт, казалось бы, был исчерпан три дня назад, но тульские родственники, судя по всему, легких путей не искали.
— Женечка, расшифруй, — спокойно ответила Надя, прижимая трубку плечом и вытирая со стола невидимую соринку. — Твоя мама подала в суд на собственного сына, ради которого еще в прошлый вторник готова была зубами грызть чужую недвижимость? Какой пункт нашей культурной программы я пропустила?
— Она требует расторжения договора приватизации нашей тульской родительской квартиры! — почти закричал Женя. — Помнишь, десять лет назад, когда отец умер, я отказался от своей доли в пользу мамы, чтобы Летте проще было прописаться? Так вот, мама утверждает, что я тогда ее обманул, ввел в заблуждение и вообще… Надя, она требует с меня компенсацию за все эти годы, либо чтобы я выплатил Летте стоимость половины этой квартиры в Москве! Иначе они оспорят дарственную на Таню!
Надя вздохнула, аккуратно положила веер на подоконник. «Высокие, высокие отношения!» — как говаривал персонаж известного советского шедевра. Похоже, Вера Алексеевна, поняв, что московская крепость с наскока не взялась, решила пойти ва-банк и устроить подкоп с тыла, используя юридическую безграмотность собственного сына как таран.
***
Через четыре часа Надя уже сидела в ле летящей на всех парах электричке «Москва — Тула». Ехать в такую жару было сомнительным удовольствием, но оставлять Женю один на один с его разгневанной родительницей было опасно для семейного бюджета. Женя в юридических вопросах был как плюшевый мишка в посудной лавке — подпишет любую бумагу, лишь бы мама перестала пить корвалол у него на глазах.
В Тулу приехали к вечеру. Город встретил их густым ароматом цветущих лип и зноем, который, казалось, застрял между пятиэтажками навсегда. На пороге маминой двухкомнатной квартиры Надю и Женю встретила лично Виолетта. На ней был халат кислотного цвета, а на лице — маска из зеленой глины, из-за чего золовка напоминала сердитую болотную кикимору на выданье.
— Приехали, благодетели, — Летта брезгливо отступила в коридор, где пахло лавровым листом и старыми обоями. — Мама в комнате, у нее опять давление сто сорок. Вы ее до инфаркта доведете своими московскими замашками.
Вера Алексеевна полулежала на диване в окружении подушек, держа у лба мокрое полотенце. На журнальном столике стояли пустые флаконы от настойки пустырника, создавая декорацию глубокого семейного горя.
— Пришли… — слабо прошелестела свекровь, не открывая глаз. — Женечка, сынок, как же у тебя рука поднялась на родную мать и сестру? Оставил нас прозябать в этой глуши, а сам в московской трешке шикуешь.
— Мама, да мы же трешку Тане подарили! — взмолился Женя, присаживаясь на краешок стула и испуганно глядя на полотенце. — Я сам теперь там на правах гостя!
— Вот именно! — Летта подперла бока руками, отчего глина на ее щеках угрожающе треснула. — Таньке — всё, а мне — шиш с маслом? Мама из-за твоих махинаций тогда, десять лет назад, права собственности лишилась частично! Адвокат сказал, мы имеем право всё вернуть и заставить тебя выплатить долю! Нам юрист в агентстве недвижимости всё по полочкам разложил!
Надя, стоявшая у двери и внимательно разглядывающая висевшую на стене репродукцию «Трёх богатырей», мысленно усмехнулась. Ну конечно, «юрист в агентстве». Знаем мы этих специалистов, у которых задача одна — раздуть скандал, втянуть людей в суды, содрать гонорар за первую консультацию, а там хоть трава не расти.
— Вера Алексеевна, — Надя прошла в центр комнаты, отодвинув Летту бедром. — Вы полотенце-то со лба снимите, оно уже высохло, толку от него никакого. И давайте говорить на языке цифр, а не художественной самодеятельности. Какой, говорите, адвокат вам это посоветовал? Тот самый, который Летте «бизнес в салоне красоты» обещал?
Свекровь неохотно открыла один глаз, оценивая степень Надиной непреклонности.
— При чем тут салон? — буркнула Вера Алексеевна. — Эдуард Петрович — солидный человек! Он сказал, что Женькин отказ от приватизации был совершен под давлением. И что мы можем отсудить его долю обратно, а так как он ее «растратил» в Москве, то обязан компенсировать деньгами. Семьсот тысяч рублей, между прочим! Летте как раз на машину хватит, подержанную, но крепкую.
— Семьсот тысяч, говорите? — Надя присела на подлокотник кресла. — Женечка, а ну-ка достань из сумки ту синюю папочку, которую я велела тебе взять из домашнего архива.
Женя суетливо залез в рюкзак и извлек пухлую папку с завязками. Вера Алексеевна и Летта настороженно переглянулись.
— Вот тут, дорогие мои родственники, — Надя принялась неторопливо перебирать пожелтевшие бумажки, — хранятся квитанции и чеки ровно за те самые десять лет, что прошли с момента приватизации этой квартиры. Женечка, напомни мне, кто платил за замену труб в этой ванной в 2018 году? Кто покупал сюда чехословацкий гарнитур, на котором вы сейчас изволите страдать? И кто, наконец, ежемесячно переводил маме на карту по пятнадцать тысяч рублей «на лекарства и коммунальные услуги»?
— Ну… я переводил, — подал голос Женя. — Из своей заначки. И с премиальных.
— Вот именно, — Надя продемонстрировала Летте пачку банковских выписок. — Суммарно за десять лет Евгений Викторович вложил в эту квартиру и в ваше, Вера Алексеевна, содержание чуть больше миллиона двухсот тысяч рублей. Если мы сейчас подаем встречный иск о неосновательном обогащении и требовании компенсации за произведенный ремонт, то ваш Эдуард Петрович из агентства недвижимости первый от вас сбежит. Потому что по закону, если Женя возвращает себе долю в этой квартире, вы становитесь должны ему половину от этой суммы. Прямо здесь и сейчас.
Летта открыла рот, зеленая глина окончательно осыпалась ей на халат.
— Как это — мы должны? Это же маме! Это же сыновний долг!
— Сыновний долг, Летточка, это когда маме на кефир не хватает, — отрезала Надя. — А когда здоровая тридцатилетняя деваха пытается за счет брата пересесть на подержанную иномарку, это называется по-другому. На букву «г» — грабеж. Ну или глупость, выбирай, что ближе.
Вера Алексеевна резко села на диване, забыв про свое смертельное давление. Полотенце шмякнулось на ковер.
— Надя, да как у тебя язык поворачивается? — возмутилась свекровь. — Я сыну жизнь отдала! Я его растила!
— И вырастили прекрасного, честного человека, — мягко, но твердо перебила ее Надя. — Который вас никогда не бросал. Но садиться ему на шею и свешивать ноги в лакированных туфлях мы больше не позволим. Значит так, план действий следующий. Прямо сейчас мы берем телефон вашего Эдуарда Петровича, звоним ему и говорим, что передумали. Женечка продолжает переводить маме посильную помощь на лекарства, но строго по квитанциям. Летта идет работать — хоть в салон, хоть на хлебозавод, благо руки-ноги целы. А про московские метры вы забываете раз и навсегда.
В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Было слышно, как на улице проехала поливальная машина, обдав асфальт мимолетной прохладой.
— А если мы не согласимся? — тихо, без прежнего пафоса спросила Летта, глядя в пол.
— А если не согласитесь, — Надя поднялась и поправила сумочку на плече, — то через месяц Женечка официально въезжает на свои законные метры в эту квартиру. Продает свою долю местным цыганам или бригаде строителей из ближнего зарубежья — поверьте, покупатели найдутся быстро, цена будет бросовая, но нам хватит. И будете вы делить кухню с новыми веселыми соседями. Как вам перспектива?
Вера Алексеевна побледнела. Представление о бригаде строителей в ее уютной двухкомнатной квартире с чехословацким гарнитуром подействовало лучше любого валидола.
— Женечка… — жалобно протянула она. — Скажи ей…
Женя впервые в жизни посмотрел на мать не как виноватый школьник, а как взрослый, смертельно уставший мужчина.
— Мама, Надя права. Хватит. Я больше в эти игры не играю. Завтра утром мы уезжаем обратно в Москву. Забирайте свое заявление из суда, пока не поздно.
***
На следующий день, в воскресенье, Надя и Женя сидели на вокзале Тулы, ожидая свою «Ласточку». В руках у Жени был пакет с традиционными тульскими пряниками — Вера Алексеевна все-таки всучила их сыну на прощание, правда, с таким видом, будто отрывала от сердца последние фамильные драгоценности. Заявление из суда Летта пообещала забрать в понедельник первым же рейсом.
В вагоне поезда приятно шумел кондиционер, даря долгожданное спасение от июньского зноя. Поезд тронулся, унося их прочь от семейных бурь.
— Надь, — тихо позвал Женя, глядя на проплывающие за окном перелески. — Спасибо тебе. Я бы сам… ну, ты понимаешь. С мамой всегда тяжело.
— Понимаю, Женечка, всё понимаю, — Надя ласково потрепала его по плечу. — На то я и жена, чтобы твою спину прикрывать, когда у тебя у самого духу не хватает. Главное — урок усвоить. Семья — это когда друг другу помогают, а не когда один везет, а остальные погоняют.
Она достала из сумочки электронную книгу, перевела взгляд на экран и улыбнулась. Дома их ждала Танюша, в холодильнике остывала картошка с укропом, а впереди было еще целых два месяца прекрасного, спокойного лета, в котором больше не предвиделось никаких дарственных, судов и внезапных родственников. Справедливость окончательно восторжествовала, порядок был восстановлен, а в Надиной душе наконец-то воцарился долгожданный, заслуженный покой.
Надя сделала последний глоток чая с мятой. В доме было тихо. Слишком тихо для человека, который только что выиграл. Женя молчал на кухне, глядя в окно. Не в то окно, за которым заходило солнце — в другое, тёмное, где отражалось его собственное лицо. И Надя вдруг поняла: он не молчит от стыда. Он молчит, потому что знает то, чего не знает она.
Продолжение уже доступно в нашем клубе читателей — переходите по ссылке и читайте 2 часть прямо сейчас. ↓