— Стенку «Ольхон» мы забираем, она в идеальном состоянии, только шпон на левой дверце Игорек в третьем классе циркулем поцарапал, но там можно календарик с котиком приклеить, — Татьяна Георгиевна царственным жестом указала на полированное чудовище, занимавшее половину гостиной. — А вот диван, Кариночка, вы себе оставьте. У него пружина в правый бок впивается, Вадику для спины вредно. Ему на новом месте здоровый сон нужен.
Карина молча перевернула на сковороде бледный кабачок. Середина июня выдалась удушливой, асфальт за окном плавился, а на кухне трехкомнатной квартиры, оставшейся Карине от покойной бабушки, плавились остатки ее тридцатилетнего терпения. Кабачки шипели в масле, как рассерженные гадюки.
— Мама, а куда мы «Ольхон» ставить будем? — Вадим, до этого увлеченно ковырявший отверткой розетку, вытер лоб тыльной стороной ладони. — В той комнате, что поменьше, едва кровать помещается. Если еще стенку запихнуть, придется боком ходить.
— Ничего, походите, не баре, — отрезала свекровь, устраиваясь на табуретке с таким видом, будто это был трон в Версале. — Зато вещам место будет. Не голышом же на новую квартиру въезжать. Карина, ты соль-то добавь, совершенно пресное все, как в больнице.
Карина аккуратно положила вилку на край стола. Квартира, о которой шла речь, юридически принадлежала исключительно ей. Бабушка Алевтина по материнской линии оставила внучке наследство, тридцать лет не подавая признаков щедрости, а тут вдруг расщедрилась перед самым уходом в лучший мир. И надо же было такому случиться, что именно в это лето Вадим решил, что пора «расширять горизонты» и «пожить для себя». Под чутким руководством мамы, разумеется.
— Татьяна Георгиевна, а вы уже и планировку в новой квартире утвердили? — Карина улыбнулась той самой улыбкой, от которой у ее коллег в планово-экономическом отделе обычно холодели спины. — Я-то думала, мы тут просто обои освежим. Наследство ведь мне досталось.
— Ой, Кариша, ну не начинай, — Вадим отложил отвертку и подошел к плите, пытаясь утащить горячий кружок кабачка. — Что значит «мне»? Мы тридцать лет вместе. Всё общее. Егор вон взрослый совсем, ему угол нужен, девчонки растут. Мама правильно говорит: надо эту трешку продавать, добавлять мои накопления с гаража и брать две двухкомнатные. Одну нам с тобой и Егором, вторую — маме, а девчонки пока с нами поместятся.
Из коридора донеслось тяжелое сопение. Егор, двадцатиоднолетний обладатель сорок пятого размера обуви и перманентного аппетита, заглянул на кухню, держа в руке пустую банку из-под майонеза.
— Мам, а че есть пожрать? Кабачки? Фу, траву я не буду. Там в холодильнике сосиски были, их кто съел?
— Их съел твой отец, Егорушка, когда ночью «расширял горизонты» возле кастрюли с супом, — ласково пояснила Карина. — А кабачки очень полезны для молодого, не обремененного работой организма. Кстати, ты резюме обновил?
Егор мгновенно растворился в пространстве, будто его и не было. Зато из детской, которая по факту давно стала общежитием для подрастающего поколения, высунулась девятнадцатилетняя Ирина.
— Мама, Юлька опять взяла мои белые кроссовки! — заявила она с порога. — Они новые, я на них сама три месяца с подработки откладывала! Она в них на речку собралась! Там же грязь!
— Я не на речку, я на лавочку возле фонтана! — заорала из глубин квартиры пятнадцатилетняя Юля. — И вообще, они мне по размеру больше идут!
— Тишина в студии! — рявкнул Вадим, пытаясь изобразить главу семейства. Получилось неубедительно, примерно как у Якина в известном фильме, когда тот пытался командовать на съемочной площадке. — Развели тут базар. Мама, вы продолжайте. Значит, «Ольхон» мы берем…
Татьяна Георгиевна победоносно взглянула на невестку. В ее глазах читалось вековое превосходство женщины, которая вырастила сына, способного отобрать у жены бабушкино наследство ради высшей семейной справедливости.
Вечером, когда свекровь наконец отбыла к себе в спальный район на трех автобусах, отказавшись от такси из принципа («Вы еще за ипотеку вторую не расплатились, чтобы деньгами разбрасываться!»), Карина села на балконе. Под ногами хрустел старый линолеум, за окном стрекотали кузнечики, а в воздухе пахло нагретым тополиным пухом и соседскими котлетами.
План Вадима и его матушки был прост как три копейки, и в этом заключалась его главная опасность. Трехкомнатная сталинка в центре города стоила хороших денег. Если ее продать, то действительно можно было наскрести на две квартиры в новостройках на окраине, где из окон виден только забор цементного завода и три одинокие березы.
— Карин, ну ты чего тут сидишь в темноте? — Вадим протиснулся на балкон, обдав ее запахом дешевого одеколона и мятной жвачки. — Обиделась, что ли? Ну пойми ты, маме тяжело одной в пятиэтажке без лифта. А так мы рядом будем, через два дома. И Егору отдельная комната выйдет. Он жениться соберется, девку приведет, куда ее тут? К девчонкам подселять?
— Вадик, а ничего, что эта квартира — единственное, что осталось от моей семьи? — тихо спросила Карина, разглядывая трещину на перилах. — Мой дед ее получал, когда завод строил. Тут каждый кирпич меня помнит маленькой.
— Ой, началось… «Дед получал», «память». Память, Кариша, она в сердце, а не в квадратных метрах. Сейчас капитализм на дворе, надо крутиться. Ладно, я спать, завтра риелтор приедет, посмотрит объект. Мама его через знакомых нашла, полпроцента скидку сделает по знакомству.
Вадим ушел, шаркая тапками, а Карина осталась сидеть. В голове вертелась фраза из старой доброй комедии: «Муля, не нервируй меня». Только вот Мулей в данном случае выступало целое семейство, плотно усевшееся на ее шею.
За тридцать лет брака Карина привыкла, что Вадим — человек ведомый. Сначала им руководила комсомольская юность, потом — кооперативные иллюзии, теперь — мама. Зарабатывал он средне, на руководящие должности не рвался, зато обожал рассуждать о глобальной экономике за просмотром телевизора. Денег вечно не хватало: то Юле на репетиторов, то Ирине на куртку, то Егору на очередной ремонт его раздолбанной «девятки», которую он купил на бабушкины похоронные деньги, удачно взятые «в долг без отдачи».
Утро понедельника началось не с кофе, а с визита риелтора. Звали его Эдуард, и выглядел он так, будто только что сбежал со съемок сериала про бандитов девяностых: золотая цепь поверх трикотажной футболки, острые туфли и папка из кожзаменителя под мышкой. Вместе с ним, разумеется, прибыла Татьяна Георгиевна, спозаранку совершившая марш-бросок через весь город.
— Так, — Эдуард прошелся по коридору, брезгливо обходя выставленные кроссовки Егора. — Паркет старый, скрипит. Потолки высокие — это минус, тепла много уходит, покупатель сейчас экономный пошел. Окна деревянные, менять надо. Короче, миллионов семь, не больше. И то, если повезет дурака найти.
— Как семь? — ахнула Карина, отрываясь от мытья чашек. — В соседнем доме точно такую же за десять продали в прошлом месяце! Там один вид на сквер чего стоит!
— Женщина, то в прошлом месяце было, — авторитетно заявил Эдуард, постукивая ручкой по папке. — Сейчас рынок стоит. Кризис, стагнация, затоваривание. Вы мне доверяйте, я тридцать лет в недвижимости. Татьяна Георгиевна соврать не даст, я ее племяннику гараж так пристроил — до сих пор благодарят.
— Да-да, Эдичка у нас мастер, — поддакнула свекровь, хозяйским глазом осматривая потолок. — Карина, ты бы паутину в углу сняла, а то покупатели увидят — цену скинут. А нам каждый рубль важен, Вадику еще машину менять надо, эта совсем разваливается.
Вадим сидел на диване, покорно поджав ноги, и согласно кивал. Егор из своей комнаты подавал знаки, что ему требуется сто рублей на бензин, а девочки-подростки демонстративно хлопали дверями, показывая свое отношение к жилищному перевороту.
Карина смотрела на этот паноптикум и чувствовала, как внутри нее просыпается что-то очень древнее и очень опасное. То самое чувство, которое заставляло ее предков выходить с рогатиной на медведя.
— Значит так, Эдичка, — ласково произнесла она, вытирая руки полотенцем. — За семь миллионов вы можете купить себе будку для собаки в пригороде. А мою квартиру выставляем за одиннадцать. И ни копейкой меньше.
— Карина, ты с ума сошла! — вскинулась Татьяна Георгиевна. — Кто же ее за такие деньги возьмет? Мы так до пенсии Вадика продавать будем! Эдуард знает, что говорит!
— Вот пусть Эдуард в своем гараже и командует, — отрезала Карина. — А здесь хозяйка я. По документам, между прочим. Вадим, покажи товарищу риелтору, где у нас дверь, а то он, кажется, дорогу забыл.
Эдуард оскорбленно поджал губы, спрятал папку и направился к выходу, бормоча что-то про «неадекватных собственников». Свекровь кинулась за ним, на ходу оборачиваясь и шипя, как проколотая шина:
— Ты еще пожалеешь, Катька! Из-за твоего упрямства семья без угла останется! Вадим, сынок, ты хоть ей скажи!
Но сынок только вздохнул и ушел в туалет с кроссвордом — проверенный годами способ переждать семейную бурю.
К среде обстановка в доме накалилась до предела. Вадим объявил Карине молчаливый бойкот: не ел приготовленный ею суп, демонстративно питаясь покупными пельменями, от которых на кухне стоял тяжелый дух дешевого жира. Егор ходил мрачнее тучи, потому что мать отказалась оплачивать его штрафы за превышение скорости. Девчонки ругались из-за косметики, а Татьяна Георгиевна вела партизанскую войну по телефону, трижды в день обзванивая сына и громко, так чтобы слышно было в комнате, причитая о его «загубленной молодости» и «жене-эгоистке».
— Мам, ну ты правда как не родная, — не выдержала вечером Ирина, жуя сушку. — Ну продали бы, купили новые квартиры. Там ремонт современный, обои чистые. Тут же все старьем пахнет. Мне перед девчонками стыдно, у всех дома евроремонт, а у нас двери межкомнатные еще с хрущевских времен.
— Хрущевские времена, Ирочка, это когда люди головой думали, а не только инстаграмы листали, — спокойно ответила Карина, перебирая в коробке старые квитанции. — Эти двери из цельного дуба сделаны, их если зашкурить да лаком покрыть — еще сто лет простоят. А в твоих новостройках стены из картона, чихнешь в трешке — на первом этаже «будь здоров» говорят. И вообще, если тебе стыдно — заработай на свою и крась там стены хоть в серо-бумажный цвет.
— Вот ты всегда так! — вспыхнула дочь и убежала, хлопнув той самой дубовой дверью.
Карина вздохнула. В этот момент она поняла, что защищает не просто квартиру. Она защищает свой мир от нашествия варваров, пусть даже эти варвары — ее собственные дети и муж. Они ведь не понимают, что как только эти стены превратятся в безликие бетонные коробки на окраине, от их семьи не останется вообще ничего. Разойдутся по углам, как тараканы.
Особенно ее умиляла позиция Вадима. Человек, который за всю жизнь самостоятельно не вбил ни одного гвоздя без предварительного консилиума с мамой, теперь распоряжался миллионами с легкостью заправского брокера с Уолл-стрит.
В пятницу вечером случился апофеоз. Вадим пришел домой не один, а с сияющей Татьяной Георгиевной и каким-то лысым мужчиной в помятом костюме-тройке, несмотря на жару.
— Кариночка, знакомься, это Геннадий Петрович, — приторным голосом объявила свекровь, проходя в комнату без приглашения. — Он юрист. Очень опытный. Мы тут посоветовались и решили, что раз ты не хочешь по-хорошему, надо все делать по закону.
Геннадий Петрович солидно крякнул, устроился на диване (аккурат на той пружине, что впивалась в бок, отчего слегка перекосился) и достал из портфеля какие-то бумаги.
— Дело в том, уважаемая Карина Васильевна, — начал он, глядя поверх очков. — Что закон защищает права супругов и несовершеннолетних детей. Ваш супруг, Вадим Игоревич, на протяжении тридцати лет вносил существенный вклад в поддержание данного жилого помещения в надлежащем состоянии. Производился ремонт, оплачивались коммунальные услуги…
— Каким это образом? — перебила Карина, прислонившись к косяку. — Коммуналку всегда оплачивала я со своей зарплатной карты. А ремонт… Вадик, напомни, когда мы последний раз обои клеили? В год, когда Крым в состав России вошел? Так они уже в трех местах отвалились.
— Это неважно! — подала голос Татьяна Георгиевна. — Главное — он тут прописан! И дети прописаны! Ты не имеешь права выставить их на улицу! Геннадий Петрович сказал, что мы можем через суд потребовать выдела доли!
Юрист важно кивнул, подтверждая свои полномочия лицом повышенной серьезности. Вадим сидел рядом с матерью, стараясь не смотреть Карине в глаза, и увлеченно разглядывал свои ногти.
Карина посмотрела на эту троицу, потом на разбросанные по ковру носки Егора, на немытую чашку Вадима на журнальном столике и вдруг рассмеялась. Громко, искренне, от души. Так смеются люди, которые вдруг поняли, что правила игры изменились, и у них на руках оказался флеш-рояль.
— Выдела доли, говорите? — Карина подошла к столу и взяла одну из бумаг, принесенных юристом. — Ну-ну. Геннадий Петрович, а вы клиентам своим статью 36 Семейного кодекса РФ цитировать не пробовали? Про имущество, полученное одним из супругов в порядке наследования? Оно является его личной стоимостью и разделу не подлежит. Хоть тридцать лет тут Вадик прописан, хоть сорок.
Юрист слегка смутился и кашлянул:
— Ну, существуют прецеденты, когда неотделимые улучшения…
— Неотделимые улучшения — это Вадикова сломанная розетка на кухне? — хмыкнула Карина. — Или, может, замена смесителя, который до сих пор капает? Знаете что, дорогие мои сожители… Я долго терпела. Я терпела ваши кулинарные капризы, ваши долги за машину, ваши советы, как мне жить. Но делить мою бабушку Алевтину я никому не позволю. Она эту квартиру на заводе сорок лет зарабатывала, здоровья лишалась.
Она повернулась к мужу:
— Вадик, собирай вещи. И маму свою забирай. Вы так хотели две квартиры? Вот и отлично. У твоей мамы есть ее двушка, живите там вдвоем, расширяйте горизонты. А Егор идет работать. Прямо с завтрашнего дня. Не устроится — сниму с довольствия, будет одни кабачки сырыми грызть.
На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как на улице проехала поливальная машина. Татьяна Георгиевна медленно поднялась с дивана, ее лицо приобрело оттенок спелой баклажанной кожуры.
— Ты выгоняешь мужа? — просипела она. — Из-за каких-то метров? Вадим, ты слышал? Она тебя на улицу гонит!
— Не на улицу, мама, а к вам, — поправила Карина. — У вас же там хорошо, тишина, лифта нет — для сердца полезно ходить. Вещи я соберу сама, чтобы ничего лишнего не прихватили. «Ольхон» можете забирать прямо сейчас, я грузчиков оплачу. Это будет мой вам прощальный подарок.
Юрист Геннадий Петрович, сообразив, что гонорара за судебный процесс ему не видать, быстро собрал бумажки в портфель и тихонько, бочком, двинулся к выходу. Никто его удерживать не стал.
Через неделю квартира преобразилась. Вадим действительно уехал к маме, прихватив три чемодана одежды и зачем-то старый надувной матрас. Стенку «Ольхон» с трудом, матерясь на все лады, вынесли четверо дюжих парней, освободив столько места, что гостиная сразу стала казаться огромным залом.
Егор, внезапно осознав, что бесплатный суп и спонсирование бензина закончились, устроился ночным дежурным в автосервис к приятелю. Ходил сонный, но гордый, и даже начал сам мыть за собой тарелки. Девчонки, притихшие после грандиозного скандала, вели себя как шелковые, сообразив, что у матери шутки кончились.
Карина сидела на диване в пустой, залитой вечерним солнцем комнате и пила чай с чабрецом. На душе было удивительно легко, как после хорошей генеральной уборки, когда выкидываешь весь скопившийся за годы хлам. По телевизору как раз начинался «Тот самый Мюнхгаузен», и фраза Янковского «Улыбайтесь, господа, улыбайтесь» пришлась как нельзя кстати.
Телефон на столике завибрировал. На экране высветилось: «Вадим». Карина не спеша взяла трубку.
— Да, Вадик.
— Карин… — голос мужа звучат непривычно робко, на заднем плане отчетливо слышался властный голос Татьяны Георгиевны, распекающей кого-то за неправильно купленный кефир. — Карин, я тут подумал… Может, мы погорячились? Мама говорит, что в тесноте, да не в обиде, но тут у нее кран потек, а я инструмент дома забыл… И вообще, скучаю я. Может, я вернусь? Без мамы, конечно. И без стенки.
Карина улыбнулась, глядя на чистое пространство, где раньше стоял «Ольхон».
— Ты знаешь, Вадик, кран — это дело серьезное. Ты почини сначала, потренируйся. А насчет вернуться… Я тут на днях одного человека встретила. Помнишь Мишу, моего одноклассника, который в Питер уехал? Так вот, он вернулся. И, представляешь, он совершенно не интересуется чужим наследством.
На том конце провода воцарилась зловещая тишина. Карина аккуратно положила трубку, чувствуя, что самое интересное в этой июньской истории только начинается, ведь Миша приехал не просто так, а с очень неожиданным предложением, от которого у Татьяны Георгиевны точно подскочит давление.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение...